Увы, было уже слишком поздно. Напрасно мэтр Гийом продал небольшой виноградник, что был у него поблизости от монастыря Нотр-Дам-де-Шан, а в Париже принадлежащую ему халупу, которая находилась неподалеку от церкви святого Бенедикта, Франсуа ничего не делал для собственного спасения. Он опять стал водить компанию с Пишаром, опять не ночевал дома, пьянствовал, шатался по кабакам. А тут его еще постигло тягостное разочарование. Перне де ла Барр — единственный из его друзей, который ни в чем не добился успеха, — как-то нашел его; они заговорили о Марте, и Перне отзывался о ней в крайне презрительных выражениях. Марта, как и Катрина, тоже пустилась во все тяжкие, и де ла Барр, который собирался взять ее в жены, вынужден был с ней порвать. Что ж, такова жизнь. Франсуа был страшно потрясен и огорчен, узнав такое о Марте. А на следующий день он встретил ее и следовал за ней тайком до кладбища Вифлеемских младенцев, где она подцепила какого-то мужчину и ушла с ним. Боже, какая мерзость! Вийон в одиночестве бродил между могилами до самого вечера. Он был подавлен, обескуражен, на душе было отвратительно. С тех пор он взял привычку каждый день приходить на кладбище в надежде, что, может быть, увидит там Марту. Но она там больше не появлялась, и он, чтобы убить время, прогуливался под аркадами монастыря, где росписи, представляющие Пляску мертвецов, наводили его на самые мрачные мысли. Он разглядывал на стенах адский хоровод скелетов с косами на плечах, скелетов, что весело скалились и плясали вокруг него. Так значит, смерть, она во всем? Везде? Франсуа видел ее, чуял, кружил вокруг нее, как пес, что вышел на след, предчувствовал, подманивал и не противился ей. Да и стоит ли противиться… Он даже сочинил такие стихи:
как будто уже пришел его последний час, и вставил их в поэму после эпитафии себе:
Правда, иногда на него снова накатывало, тянуло к прежней жизни, и в такие периоды он поражал Пишара рассказами о Колене де Кайё, которому оба они да и все остальные в подметки не годились. Но после этих рассказов настроение у Франсуа портилось, и он, весь во власти воспоминаний, читал всем, кто готов был его слушать, строфу из одной своей баллады, в которой вспоминал казненного друга:
И нужно было как следует накачать его вином, чтобы он хоть немножко успокоился. Однако чем дальше, тем такие вот внезапные и непонятные смены настроения становились чаще. К тому же Франсуа мучил чудовищный кашель. Он страшно исхудал, и, бывало, когда начинал читать в «Телеге» свои баллады, его было почти не слышно: до того у него стал слабый голос.
— Тебе бы надо полежать дома, — как-то заявил Робен Дожи, пригласивший Франсуа поужинать и выпить. — Мы будем к тебе приходить, и ты будешь читать нам свое «Завещание».
— Вот еще! — возмутился Франсуа.
Однако Пишар и Ютен дю Мустье закричали, что Дожи говорит дело и что сегодня они отправят Франсуа спать пораньше, хочет он того или нет.
— Я сам уложу тебя в постель, — объявил Пишар, — и буду за тобой ухаживать. А нужно, так мы все трое пойдем.
— Правильно! — воскликнул Дожи. — Только чего откладывать? Пошли прямо сейчас.
Они шагали по улице Сен-Жак и, дойдя до харчевни «Мулица», увидели свет у мэтра Фербука, епископского нотариуса; Пишар подошел к окну и постучал в него, а когда один из писцов поднял голову и осведомился, что им надобно, со смехом крикнул:
— Хотим сторговать вам парочку-другую клистиров!
— Погоди! Сейчас я вам за них уплачу! — крикнул в ответ писец.
— Чем заплатишь?
— Пошли отсюда, — бросил Франсуа.
Однако Пишару не хотелось прекращать забаву, и он смачно харкнул на окно. Франсуа решил не ввязываться и пошел.
— Куда ты, Франсуа? — с недоумением позвал его Дожи. — Погоди немного.
А у дома нотариуса полным ходом шла драка. Писцы всем скопом набросились на Пишара, пытаясь его связать, но он отбивался, размахивая ножом. Мустье вступился за друга, но писцы его схватили и с радостными воплями поволокли к дому.
Тут появился сам мэтр Фербук, с яростью набросился на Мустье и сбил беднягу с ног.
— Ах, ты так! — взревел Пишар.