Секундная стрелка почти не шевелилась. Ползла, словно парализованная улитка, судорожными рывками, подолгу зависая у каждого деления.
А крохотный, с ноготь большого пальца, приборчик под правым ухом так и не подал сигнал. Семьдесят два процента за то, что воздействия на его мозг не было. Целых семьдесят два.
И всего лишь двадцать восемь — что теперь она знает.
Он уже почти поверил в то, что взрыва не будет, — и как раз в этот миг рвануло!
Грохот разрыва — и короткий пронзительный визг, который, услышав хоть раз, уже никогда не спутаешь ни с чем иным. Так умеет визжать только «злюка»… она же «ведьма», она же противопехотная мина ОЗМ-72.
Лейтенант вздохнул. Затем встал, неторопливо поднял рюкзак, щелкнул кнопкой фонаря и зашагал по тропе.
Думать ему не хотелось. Точнее, он не хотел думать об одной вполне конкретной вещи — сейсмическом датчике. Простенькая электронная штучка, созданная лишь для одного — узнавать о приближающемся двуногом, узнавать безошибочно, бежит ли он, ползет или шлепает на лыжах. Опознавать в любую погоду, выделять на фоне движения животных и техники.
И активировать ближайшую к цели мину.
Лейтенант очень не хотел думать о том, что из-за взрыва тонкая настройка датчика могла сбиться — и тогда прибор «забудет», что двуногая цель весом более восьмидесяти килограммов является для него запретной. Что штатно, ехидно напомнила ему память голосом полковника Кобаевского, в комплект «Охота» входит пять мин, и ставят их с расчетом на взаимоперекрытие зон поражения.
Он очень не хотел думать об этом — и потому старательно считал шаги.
Сделав шаг номер двести сорок восемь, лейтенант увидел иссеченный роликами ствол молодого клена, ободранные кусты и комья земли. Шагнув еще раз, он услышал стон.
Она лежала рядом с тропой, свернувшись, словно пыталась согреться.
Медленно, будто во сне, лейтенант расстегнул боковой карман рюкзака и вытащил черный пенал телефона.
— «Орлиное гнездо» слушает.
— Возникли. Непредвиденные. Обстоятельства. — Горло болезненно саднило, словно его долго и старательно пытались чистить ершиком со стальной щетиной.
— Что? Какие еще непредвиденные обстоятельства? Седьмой, доложите толком!
— Она. Жива. — Лейтенант сглотнул вязкий комок и, зло мотнув головой, добавил уже почти нормальным тоном: — Объект не погиб на «гребенке».
— В каком… — На этот раз проблемы с голосом, похоже, возникли по ту сторону трубки. — В каком состоянии находится объект?
— Объект… истекает кровью, — прошептал лейтенант.
— Что? Вас не слышно, повторите!
— Состояние объекта визуально оцениваю как критическое, — четко проговорил лейтенант.
— Возможна ли эвакуа… — Трубка на миг замолкла. — Ты сможешь вынести ее?
Вот он и прозвучал, тоскливо подумал лейтенант. Тот вопрос, который ты задал себе, едва увидев ее… и, едва сформулировав его, ты уже знал ответ. Знал — но так упрямо не хотел это признать.
Кого ты хотел этим обмануть, лейтенант? Неужели самого себя?
— Маловероятно.
— Что? Седьмой, говорите громче, вас плохо слышно!
Опуститься на колени рядом с ней. Взять на руки.
Встать… Нет, с ней и рюкзаком он не встанет точно. Сбросить рюкзак, потом встать…
Брось, резко скомандовал его внутренний голос, прекрати! Ты же сам понимаешь: шансов дотащить ее живой хотя бы до машины — не говоря уж о
Ты, скорее всего, не спасешь ее, вкрадчиво прошелестел этот проклятый, засевший под черепом голос, а вот погибнуть самому — легче легкого. Оно тебе надо?
— Седьмой, ответьте! Седьмой!
— Я считаю, — лейтенант снова сглотнул, — товарищ полк… товарищ «Орлиное гнездо», я считаю, что успешная эвакуация объекта невозможна.
Трубка молчала.
Лейтенант зачем-то попытался вспомнить, сколько стоит минута спутниковой связи. Вроде бы и немного… Ну да, как раз месяц назад говорили, что тариф будет снижен… Ромка из отдела техобеспечения говорил.
Он попытался вспомнить, какой свитер был на технике, не смог, разозлился и в какой-то миг едва не шарахнул телефоном о ближайшую лиственницу. Но сдержался — вовремя.
— Седьмой, — ожил телефон, — вертолет к тебе не успевает, два часа лету. Посему… пункт четыре-один. Действуйте.
— Вас понял, — отозвался лейтенант.
Он был спокоен.
Ей было очень больно.
Боль была везде, и она ясно чувствовала, как с каждой секундой, каплями протекающей сквозь пальцы крови, из нее уходит жизнь. Но все же она сумела открыть глаза…
…и увидела низкое серое небо над лесом. Чужое небо… и зелень листвы незнакомых деревьев.
…и черное, круглое, заслонившее собой…
Не было ни вспышки, ни грохота — только негромкий щелчок выстрела.
Борис Руденко
Измененный