– Нет у тебя двух патронов. Мы с Жоркой, когда ты спал, вытащили твою обойму.
– Зачем?
– На всякий случай. Боялись за тебя.
Мне стало стыдно.
– Ну, вот еще… Я вовсе не собирался… – начал я оправдываться.
– Ладно. Не ври! – перебил меня Павел.
Держа в руках мокрую одежду, мы, совершенно голые, направились к кустам. Подошли, а там окоп, а в окопе наш солдат.
Мы были так измучены, что на радость не хватило сил.
– Кто такие?
– Десантники из окружения.
– Это по вам стреляли?
– Да.
На нас набросили шинели (мы дрожали от холода) и по ходу сообщения повели к начальству. На голое тело под шинелями набросились комары. Казалось, их были сотни, и жалили они нас, как осы. Но это уже было неважно: комары были свои. Павлуше обработали и перевязали рану. Кто-то принес тушенку и хлеб.
Увидев это, военврач закричал:
– Уберите это сейчас же! Принесите им по дольке арбуза!
Я помню, как запустил в арбузную дольку зубы, и потерял сознание…
Часть, в которую мы попали, была укрепленным районом. По всему участку обороны были расставлены фуги – снаряды, начиненные взрывчаткой и зажигательной смесью. При появлении танков или пехоты противника, фуги взрывались, разбрызгивая вокруг зажигательную смесь. Пройти через этот участок было невозможно.
Здесь уже знали о нас, дали нам несколько дней, чтобы мы пришли в норму, а затем велели явиться на сборный пункт дивизии в Прудбой. Начальство укрепленного района не торопило нас, но нам скорее хотелось явиться в Прудбой, чтобы узнать, кому из наших удалось переплыть Дон. Распростившись с нашими хозяевами, мы с Кирмасом вышли на дорогу. Мы рассчитывали на то, что одна из машин нас подвезет к Прудбою. Но машины на большой скорости проезжали мимо, не обращая внимания на наши поднятые руки и на то, что нога у Павла была перевязана бинтами, а сам он опирался на палку. Это было обидно. Потом какой-то водитель согласился нас подвезти. От него слегка попахивало водкой, и мы решили, что этим объясняется его доброта. Мы влезли в кузов грузовика, уселись на какие-то ящики и покатили с ветерком.
С машиной происходило что-то странное. Сначала она ехала по дороге, едва успевая уворачиваться от столкновения с встречными машинами. Потом свернула с дороги в поле и поехала по кочкам. Ящики под нами подпрыгивали. Машина едва не переворачивалась. Мы поняли, что водитель пьян и что чем дальше мы едем, тем больше его развозит.
– Прогулка с ветерком! – посмеивался Павел. – Знаешь, на каких ящиках мы сидим?
– Какая разница. Лишь бы машина не перевернулась, – ответил я.
– Мы сидим на взрывателях от снарядов!
Только теперь я обратил внимание на надписи на ящиках. Да, это были взрыватели. И, хотя я знал, что взрыватели защищены от случайного взрыва, но они не рассчитаны на столь опасную транспортировку, подумал я. Теперь стало понятно, почему проезжающие мимо нас машины не останавливались: они везли опасный груз. Каждый раз, когда машина подскакивала на кочке и ящики под нами подпрыгивали, мы взлетали в воздух и почему-то смеялись. На фронте и оценки и юмор другой, чем в мирных условиях. Кончилось тем, что машина въехал в копну сена и заглохла. Мы слезли на землю и заглянули в кабину. Водитель спал, положив голову на руль. Мы вытащили его из кабины, отнесли на почтительное расстояние от машины и оставили там.
До Прудбоя оставалось несколько километров. Решили добираться своим ходом. Шли молча по обочине дороги. Вдруг Павлуша ни с того ни с сего сказал:
– А Кондрашов жив!
– Хорошо бы, – сказал я, – но с чего ты взял это?
– А он жив! Поспорим?
– Об этом я не хочу спорить. Не люблю мистику.
– А Жора все-таки жив! – настаивал Павел – Посмотри на землю. Видишь?
Я посмотрел на землю, но ничего не увидел, кроме многочисленных следов солдатских сапог на песке.
– Хватит темнить! – рассердился я. – Мне сейчас не до шуток.
Павел присел на корточки и указал на один из следов.
– Это его след!
– С чего ты взял?
– Когда в Пятиизбянке по немцам била «катюша», я лежал за Жоркой и видел, как по его каблуку прочертил след осколок.
– Я был бы рад поверить, но не могу.
– Как хочешь, а я не шучу.
По дороге зашли в какую-то часть. Нас интересовала не часть, а кухня. Щедрый повар отвалил нам целый противень жареной картошки, порций двадцать. Мы съели все, да еще набили карманы сухарями. Повар был удивлен. Много месяцев после мы набивали карманы сухарями и прятали сухари под подушку. Так поступали не только мы, но все, кто с нами перенес голод. «Голодный синдром», – говорил военфельдшер.