Я посещала лекции в Нью-Йоркском университете, выходила на пробежки, работала коктейльной официанткой в маленьком баре, занималась музыкой. Виделась с Колтоном, но очень мало. И всячески старалась держать себя в руках — задерживался ответ на мое заявление о приеме на факультет исполнительского искусства. К счастью, от всего, что закрутилось с той встречи на скамейке в парке, мне удалось почти забыть свое нетерпение.
Письмо наконец пришло — его вместе с остальной почтой принес Колтон. Я сидела на кухонном столе, поставив ноги на стул, и разучивала песню, когда Колтон постучал в дверь, вошел, еще не окончив стучать, и подал мне стопку конвертов. Ответ из универа лежал, разумеется, последним. С бьющимся сердцем я выпустила из рук всю стопку, разлетевшуюся по полу.
— Что случилось? — спросил Колтон при виде моей реакции.
— Я подавала заявление о приеме на факультет исполнительского искусства. Туда берут не всех… В этом конверте ответ, подошла ли я им. — Надорвав клапан, я извлекла одинокий листок бумаги. Самообладание меня покинуло, и я замахала руками, пища, как девчонка: — Не могу! Лучше ты посмотри.
И подала письмо Колтону.
Он взял листок, взглянул и протянул обратно.
— Нет, это твои дела. Сама читай.
На его лице появилось странное выражение, которое я не поняла.
— Я слишком волнуюсь, — сказала я. — Ну пожалуйста, прочти вслух!
— Читай сама, Нелли, детка. Иначе весь эффект пропадет.
— Я боюсь не попасть на факультет, — пояснила я, пихая ему письмо уже с раздражением и любопытством. — Ну пожалуйста, прочитай!
Я тут же пожалела о своей настойчивости. По окаменевшему лицу Колтона было видно — что-то готовится. Очередная кнопка, от нажатия на которую он взрывается. Но я, со своей стороны, тоже уперлась и не собиралась уступать.
— Нелл, я читать не буду. Это ответ на твое заявление, а не на мое. — Он отвернулся, сунув кулак в карман и позвякивая мелочью. Спина напряжена, на скулах ходят желваки.
— Брось, Колтон, что за ерунда! Я хочу разделить с тобой торжественный момент.
Он резко обернулся. В глазах гнев, боль и злость.
— Хочешь знать, что за ерунда? Я, блин, читать не умею! Ясно? Вот такая ерунда! Я не умею читать. — Он отвернулся к окну, сжав кулаки.
Я опешила.
— Что-о? Как не умеешь? Что, вообще? Разве так бывает? — Приблизившись сзади, я осторожно положила руку ему на плечо.
Мышцы казались каменными под прикосновением. Колтон заговорил, не поворачивая головы, и голос его звучал так тихо, что мне пришлось напрягать слух:
— У меня дислексия. Ярко выраженная. Читать я могу, но очень плохо, у меня, блин, целая вечность уходит на то, чтобы справиться с самыми простыми предложениями. Чертов первоклашка читает лучше меня, понятно? Если я буду сидеть в абсолютной тишине, да чтобы ничто не отвлекало, и изо всех сил сосредоточусь на час-другой, может, я и одолею одну статью в газете, написанную для пятиклашки, или другую подобную фигню.
Мне сразу многое стало ясно.
— Поэтому ты и уехал в Нью-Йорк? Из-за этого у тебя были проблемы с родителями?
Он дважды с усилием кивнул — короткие, резкие знаки согласия.
— Это всю мою жизнь проблемой было. Когда я был мальцом, об этой фигне было известно гораздо меньше, чем теперь. Это сейчас есть всевозможные ресурсы для обучения дефективных вроде меня. — Он пальцами показал кавычки. — Есть и Акт об образовании всех детей с отклонениями, и обучающие семинары, и дефектологи, и прочая шняга. А мы росли в сельском районе, где ничего этого не было. Все считали меня просто дураком, и родители тоже. Меня проверяли и всячески тестировали, но то ли конкретно дислексию не искали, то ли не знали, что искать, а я не умел объяснить, в чем у меня трудность.
— Я знаю о дислексии только то, что из-за нее детям сложно читать. — Я осторожно водила пальцем по его каменному плечу.
Он кивнул и наконец повернулся ко мне. Сглотнув, я решила сломать незримый барьер между нами. Я подошла вплотную, скользнула руками под мышки и обняла Колтона. Я чуть откинула голову, чтобы заглянуть ему в лицо, и уперлась подбородком ему в грудь. Его запах, жар и твердость тела опьяняли; по мне пробежала волна желания.