– Почему вы все кричите? – спросила Лера. – Я ведь правда ее нашла. Мертвую, да. Но нашла. Вы бы не радовались? Скажи, Вика, разве ты не радовалась бы?
Шум внутри головы стал невыносимым. Лера легла на бетон, прислонившись щекой к ледяной шершавой поверхности, прижала к себе мертвый сверток и стала тихонько напевать колыбельную. Для себя, не для дочери.
По утрам она любила читать сонник. Даже после того, что произошло. Странные привычки имеют свойство въедаться в подкорку сознания намертво.
Ей до сих пор было тревожно во сне. Ждала, когда же схватят за руку, потащат на съемки. Но некому было – Лера из прошлого ушла окончательно.
Иногда во сне появлялась Настя, и Лера просыпалась, вздрагивая, рыская руками в поисках свертка. Сон быстро рассеивался, приходило настоящее: четырехместная больничная палата в бюджетной больнице, круглый телевизор на подоконнике, потрескавшаяся штукатурка, запахи лекарств, вареной курицы, соленых огурцов, фонарный свет сквозь занавески, шум машин, разговоры из коридора и бубнение из ноутбука соседки слева.
Реальность была так хороша и стабильна, что Лера радовалась каждому короткому пробуждению и не хотела проваливаться обратно в вязкую темноту сна. Она попросила принести сонник. Читала по алфавиту, чтобы отвлечься и продержаться как можно дольше. Но сон был сильнее, дрема накатывала, веки тяжелели, Лера засыпала, чтобы проснуться чуть более здоровой, чем раньше.
У койки то и дело появлялись знакомые и незнакомые лица.
Открыла глаза: пожилой врач много говорил, не ожидая ответов. Что-то про трудное восстановление, сон и операции.
Открыла глаза: двое молодых людей устало задавали вопросы про Нату и Вику, про дочь, наркотики и таблетки, про прошлое и настоящее. Лера пыталась ответить, но не могла, сил не хватало. Ей в руку вкладывали карандаш, она с трудом выводила буквы и за минувшую вечность написала лишь несколько слов дрожащим почерком.
Снова открыла глаза: Пашка сидел, молчал и улыбался. Он держал Леру за ладонь, гладил волосы, шептал разные слова, смысл которых иногда терялся в эмоциях. Лере хотелось расцеловать Пашку, прижаться к нему, потереться щекой о его щетину, но не было сил даже улыбнуться как следует. В голове постоянно шумело: шум приходил волнами, иногда становился чуть тише, а иногда вытеснял все остальные звуки. Левый глаз вращался в глазнице, но ничего не видел. Он был укрыт плотной повязкой. Лера разглядывала Пашку и хотела, чтобы он не растворился после ее следующего сна. Хотела, чтобы Пашка вернулся.
Инвалидное кресло совсем ему не шло. Пашка сидел с таким видом, будто оказался в нем по недоразумению. Он презирал больницы и явно хотел выбраться отсюда как можно быстрее.
– Паршиво выглядишь, – говорил Пашка каждый раз, когда она приходила в сознание.
Как-то он прикатил и остался на весь день. Лера поняла, что может засекать время, а значит, ей определенно стало лучше. Пашка гладко побрился, где-то раздобыл потертый военный камуфляж, но все-таки был в тапочках на босу ногу и с марлевой повязкой, закрывающей нижнюю половину лица.
– Я сразу к тебе рванул, – сказал он. – Меня не пустили. Неделю околачивался рядом, выжидал. Курить хочется – закачаешься. Я бы почку продал за сигарету. А на улицу не пускают, сволочи.
– Как ты выжил?
– Тебе еще никто ничего не рассказывал? – Она слабо мотнула головой. – Проявил чудеса героизма. Это если кратко. Два дня провалялся в подвале дома твоей младшей сестры.
Он рассказал, как выбрался из подвала и дозвонился до отца Леры. Тот приехал минут через двадцать. Тут же рванули к Вике, обнаружили запертую дверь. Телефоны были отключены. Они поехали к Лере, но и там никого не нашли. Василий Ильич прихватил только папки с бумагами и розовый ноутбук. Подключились его люди, которые рыскали по городу и за городом остаток дня и всю ночь. Среагировали на чье-то заявление о выстрелах в лесу неподалеку от дачного поселка, начали прочесывать лес, обнаружили Викину машину. Но ничего больше. А ближе к утру позвонила Лерина мама и сообщила, что у нее во дворе две дочери и мертвая внучка…
Папа примчался мгновенно, вместе со скорой и кучей знакомых. Леру и Вику сразу увезли в больницу, а знакомые начали прочесывать лес заново, в поисках Наты.
Тут Пашка замялся, не зная, видимо, как бы поделикатнее рассказать. Подробности он явно знал.
– Не томи… – шепнула Лера. Ей до сих пор казалось, что пуля угодила в голову и застряла где-то под левым глазом.
– Ты же в курсе, что откопала дочь? – спросил Пашка.
Лера кивнула, давая понять, что это-то как раз хорошо помнит. Тогда он продолжил.
Ната лежала у края ямы, наполненной водой. Рядом валялся пистолет. В ключице торчал нож, воткнутый наполовину. Лезвием он уперся в кость и поэтому дальше не прошел. Ната лишилась сознания, получила обморожение и потеряла много крови, но каким-то образом все еще была жива.
– Не умерла? – пробормотала Лера, невольно подавляя сожаление.