- Ты сказал, тебе надо в Храм.
- Когда?!
- Много раз.
Вернулся Иппократ, и с ним еще двое - вроде бы тоже кентавров. Оказывается, другой отряд подобрал безумца. Тот попросился в святилище Безымянных Близнецов. Старый жрец мучительно умирал; Иппократ добил его стрелой, а безумный юноша уложил труп в домик на сваях и сжег. Потом он заявил, что как одинокий близнец должен наследовать покойному. Хорошо, пусть наследует Ему построили времянку и оставили в покое.
Сам я никогда не возвращался туда, не видел Сумочку. Если подумать - а думать об этом не хочется - то я не меньше Бертрана виноват перед ним. Если б я не жалел золотого, если бы не поддерживал вражды, да если бы просто удержал бесноватого Косынку...
Жестоко, но речь не о нем. Из жизни людей он ушел, и пусть хранят его боги, как могут.
В пути мне мешало все - плотность отряда, разговоры сразу нескольких человек, запахи конского пота, железа и немытых людей. Запахи леса. Лес меня теснил, я не видел горизонта. Моя болезнь готова была начаться, но так и не возобновилась. Большую часть пути я был утомлен или зол. Зеленые рыцари почти не беспокоят паломников и держатся нарочито в стороне. А дядя Кон никогда не наезжал на меня конем, обращался ко мне и всегда негромко, от него не пахло ничем. Тогда я не думал, в чем причина этого состояния, но потом стал подозревать, что это Новый бог заразил меня. Я ему завидовал: Он-то ушел, вырвался, а я вынужден колотиться в лабиринте этого мира.
Что Он делает теперь? Я не мог себе представить, и эта граница в разуме еще сильней. чем все остальное, раздражала меня. Это состояние так никогда полностью и не прошло.
***
Рыцари привезли меня в Храм и передали привратнику. Тот сказал, что теперь я имею право стать жрецом и еще на множество послаблений. Но я уже перебесился и все чаще хотел спать и засыпал без сновидений в любое время. Если из мира уйти не дано, то можно спрятаться в теле. Тело этого не выдержало, затеяло лихорадку, и я проболел до сентября.
Выздоровев, отправился в скрипторий. Там я передал писцу все, что касалось освобождения Нового бога - другими словами, только то, что происходило на берегу. Статус епископа Гермы изменили - он был признан умершим, а не пропавшим без вести.
Мастер Дункан сидел тут же и набрасывал карточки родов и вознесения; в конце концов он рассмеялся, как-то слишком уж громко:
- Ты, Гаэтан, мог бы стать врачом или коновалом! Хорошо!
Он был смущен, и это мне мешало; я знал, что совесть его передо мною нечиста и что он рад моему возвращению - но почему его переживания должны как-то сказываться на мне? Когда писец вышел, Дункан серьезно посмотрел на меня и вроде бы извинился:
- Гаэтан, теперь ты уже не школяр, прежние запреты к тебе не относятся. Тебе необходимо узнать историю создания единого бога.
Я тупо сидел - чего он передо мной лебезит?, а он принес свиток, подписанный покойным епископом и заверенный его преемником. Я прочел - история странная, но я не чувствовал ничего и не понял, имеет ли она смысл для меня и Нового бога.
Встревоженный мною, Дункан громко ударил "кошачьей" рукой по столу, а и не пошевелился.
- Да проснись ты! Чего тебе надо?!
- Покаяния, мастер.
***
Каждый участник убийства - будь то свидетель, выжившая жертва или убийца - должен пройти покаяние, которое обычно длится от полугода до года, в среднем месяцев девять. Обряды эти требуют много времени и внимания, перейти к следующему можно лишь тогда, когда полностью исчерпал себя предыдущий. Платят за них не деньгами, а работой.
Я работал при мастере Дункане. Он обязал меня растирать краски вместе с учениками алхимиков и иногда позволял переносить контуры изображений на стены. Но ни к штукатурке, ни тем более к живописи меня не подпускал. Мы отделывали маленький храмик Времени, что на рынке; основным украшением его преддверия были медальоны с катящимся человеком. Тот, создание которого наблюдал я сам.
***
Когда мне исполнилось восемнадцать лет, я потянул баржу на юг, уже по другой большой реке, переплыл пролив на торговом судне и прибыл на остров Салерно. Там мне повезло несказанно: больные, оказывается, имеют право учиться бесплатно; деньги они возвращают потом и лишь в тех случаях, когда они понимают, что не могут изменить свою жизнь и полностью изгнать болезнь. Если болезнь остается, но врач приспосабливается к ней и живет как обычно, он приносит лишь отступной дар - сколько захочет и сможет. Как их вынуждают поступать честно? Обычно врачи не жульничают - есть поверье, что, заплатив деньги, они могут выкупить если не здоровье, то хотя бы приемлемую жизнь. Да и любят они свое училище, не хотят обманывать его.
Моя болезнь не возвращалась никогда, справиться с нею очень просто. Я никогда не имел дела с мукою, даже в подношениях мертвым.
Через семь лет ученики подтверждают статус врачей, все вместе. Мы ради этого останавливали вспышку любовной болезни; нас чуть не убили проститутки, но победили мы. Это было хорошо.
Потом пришла сама Черная Смерть. Мы схватились и с нею; я остался в живых.