Открытие произвело информационный взрыв. За ажиотажем в прессе последовало выдвижение ученого на самые престижные награды в области медицины. Однако Лазарь Моисеевич Бродский повел себя со свойственной ему непредсказуемостью: он категорически отказался от наград и от общения с прессой. Более того, даже тогда, когда весь мир облетело сенсационное сообщение о том, что киевским ученым разгадана одна из сложнейших геронтологических задач века, Лазарь Моисеевич не стал давать интервью – о его успехах говорили коллеги.
Он также отказался от самой престижной премии за вклад в науку, технологию и социальное благополучие – премии Дэна Дэвида – и миллиона долларов. Как-то ученый все-таки дал интервью одной настойчивой израильской журналистке. На ее вопрос, почему он отказался от миллиона долларов, Бродский ответил: «Зачем мне нужен миллион, когда я, подобно Фаусту, могу подарить человечеству вечную молодость и красоту?»
И хотя фармацевтические концерны буквально завалили Лазаря Моисеевича заманчивыми предложениями, суммы которых во много раз превосходили премию Дэна Дэвида, чудак ученый и от них благополучно отвертелся. Те какое-то время еще повторяли попытки, но, убедившись в полной невозможности переговоров с Бродским, оставили его в покое.
Ученому намного интереснее было продолжать исследовательский поиск, чем сосредоточиться на каком-то одном направлении, пусть и сулившем огромные барыши. Лазарь Моисеевич посоветовался со старенькой мамой, и они решили, что в этой стране большие деньги не сулят ничего хорошего, а лишь головную боль и невозможность спокойно продолжать начатые проекты. Поэтому от всех соблазнительных предложений ученый категорически отказался.
Бродский вернулся к одному своему старому исследованию, которое начинал когда-то параллельно с учеными Эстонии и Финляндии. Тогда он исследовал биохимические показатели с фатальными рисками для организма. Но, в отличие от эстонцев и финнов, он существенно продвинулся в практическую сторону. Лазарь Моисеевич синтезировал те четыре маркера, которые назывались «тестом на смерть». Кроме того, в результате дальнейших изысканий он продвинулся гораздо дальше возможности просто констатировать летальный исход для пациента в случае, если в его крови будут обнаружены эти четыре маркера. Бродский изобрел механизм, при воздействии которого в биохимическом энергетическом цикле один из маркеров разрушался и пациент мог благополучно жить дальше. Это свое открытие он держал в тайне от всех, кроме мамы. Пока его изобретение не было подтверждено многочисленными клиническими исследованиями, обнародовать его было невозможно. Правда, на такое исследование у государства не было денег, и в ближайшие годы приток средств в науку не предвиделся, поэтому Бродский тихонько сидел со своим открытием и не распространялся.
Вот таким чудиком был Лазарь Моисеевич, и всем казалось, что в его странной, закрытой жизни никогда не было места никаким чувствам, кроме сыновнего. Но так думали люди несведущие.
Была, была одна молодая девчушка, его лаборантка, которой еще несколько лет назад он симпатизировал… Ей он смог бы рассказать подробности своих открытий. Она была так сметлива, так живо всем интересовалась и так трогательно ухаживала за ним, что ей, пожалуй, он бы мог объяснить значение последних изысканий.
И, словно материализация его мыслей, раздался телефонный звонок.
– Добрый день, Лазарь Моисеевич! – прозвучал в трубке нежный девичий голосок.
– Это ты, Валюша! Как же я рад тебя слышать! – воскликнул пожилой ученый.
Дальше разговор строился на легких укорах со стороны Бродского: что, дескать, давно не появлялась Валюша, не залетала пестрой бабочкой чайку попить. Со стороны Валентины, наоборот, звучал невинный щебет относительно того, что много работы, и она бы с радостью, но не могла, поскольку она человек ответственный и вполсилы относиться к делу, которому беззаветно служит, не умеет. Лазарь Моисеевич с ней, разумеется, соглашался и хвалил за такое правильное отношение к работе. Валя сообщила, что в данный момент находится в отпуске и была бы рада заехать повидаться. Например, завтра. Ученый муж радостно согласился увидеться с бывшей своей лаборанткой, тем более что ему очень хотелось обсудить с ней, как в былые времена, свои последние научные изыскания.
Было раннее утро воскресного дня. Поташев проснулся, но не стал вставать с постели, как это делал обычно, потому что рядом спала Лиза и он боялся неловким движением или шумом разбудить ее. Во сне она казалась ему еще более беззащитной и хрупкой, чем во время бодрствования. Лицо спящей выглядело несчастным, в уголках глаз лежали тени, и скорбная складка пряталась в уголке рта.