– В пригороде Сен-Дени, – сказал стажер, – подрались две банды. Мы пытались разнять. У меня только стажировка начиналась. А у этого парня был пистолет. И я… отреагировал. Будь он белым, сказали бы, наверное, что оборона. Но он был араб. Семья подала в суд – убийство, мол, на почве расизма. Вот меня и отправили… с глаз долой.
Какое-то время они смотрели друг на друга.
Потом Легуэн повернулся и вышел.
Снаружи было свежо и почти светло, висел густой туман. Здесь такой называют «brumenn du», вспомнил стажер.
В конце концов, по отцу он был бретонцем.
Я иду искать
Тяжелый пакет с продуктами нехорошо кренился набок в руках у Мэри. Она с трудом донесла его до багажника – тот замер с открытой крышкой, как птенец, разинувший рот в ожидании червяка. Хозяйка лавочки, скрестив руки на груди, смотрела с крыльца. Других покупателей у нее не было. Ветер подметал сентябрьские листья на дороге.
– У меня детские наборы есть. – Мэри вздрогнула; в здешней отгороженной тишине голос прозвучал неожиданно громко. – С трансформерами. Возьмете?
– А… зачем? – неловко спросила Мэри. – У меня нет детей.
– Да бросьте, – легко сказала хозяйка. – Здесь-то… – Она нырнула в темноту дверного проема, вынесла две яркие картонные коробки. – Из морозилки, – сказала она. – Годность до следующего августа, вы не беспокойтесь.
Мэри взяла. Молча. Что тут скажешь.
– Моя спряталась, – сообщила хозяйка. – К августу небось не останется вовсе никого.
Дверь машины Мэри нервно хлопнула. Она боялась думать о том, что застанет дома. Нельзя было оставлять Тима на целых полтора часа, но кончилась вся еда, а взять мальчика с собой…
Она передернула плечами. Отберут на первом же перекрестке. Отведут во «временное убежище». Но в убежищах – куча детей. Все, что остались.
А дети играют в игры.
Раз-два-три-четыре-пять…
Сначала взрослые улыбались, когда проходили мимо играющей на площадках детворы и слышали позабытые с детства ритуальные фразы. Вроде: «кто не спрятался – я не виноват». Или «кто придумал – тот и галит». Или еще: «туки-туки, я тебя застукал!»
Ритуальные фразы.
Нафталином пахнущие считалки.
И дети, невидимой рукой вырванные из своей виртуальной действительности, выброшенные на улицу, в волны солнечного света и ветра, играть – под теми же платанами и тополями, у стволов которых замирали, считая вслух, их бабушки и дедушки. Как в прежние времена, матери кричали с балкона:
– Винсент, домой! Тесс, сколько можно!
Я иду искать…
В той книге это называлось «игровой терапией». Сейчас все говорили о прятках как о вирусе, о заразной болезни, вспыхнувшей среди бездомных и приютских и потом уж перекинувшейся каким-то образом на благополучных детей. Но Мэри помнила – да все помнили – ту синюю книжку с улыбающимся ребенком на обложке. Книга по детской психологии. Их выпускали в изобилии, с единственной, кажется, целью – приглушить чувство вины, возникающее порой у родителей.
«Верните их в детство, – предлагала книга. – Научите их играть по-настоящему». Мэри зачиталась тогда. Доктор Скотт писал, что забытые детские игры: прятки, жмурки, кошки-мышки и бог знает, что еще (ляпы, вспоминала Мэри, и «ковбои-индейцы», и «третий лишний») – все они идут из древности, где были созданы, чтобы восстановить природное равновесие в душе человека, симметрию между его сущностью и природой.
Когда полиция пришла за доктором Скоттом, его не было. И не было никаких следов. И даже в газетах не писали: «исчез» или «скрылся». Писали: «спрятался».