Едва он начал, Хелен уснула. А когда утром проснулась, его уже не было, и всю свою последующую жизнь она считала его появление чудным сном. Возвращение к ней памяти переполошило врача, и он, установив, что она действительно все помнит, находится в трезвом уме и, что еще более важно, имеет опекунов, способных оплатить счет за лечение, позвонил ее родителям. К тому времени, когда за ней приехали, Любовь уже вернулся в Сиэтл.
Перешептывания. Их было так много с тех пор, как Итан ушел из дома. Аннабель терпеть не могла перешептывания. Это гадко, гадко, гадко. Сейчас, после телефонного звонка, их стало еще больше, а когда она спросила, о чем все шепчутся, родители выгнали ее из комнаты.
Так нечестно!
Сначала Генри, потом Итан, и вот теперь Хелен, которая исчезла вскоре после того, как мама повесила трубку. Кузина подслушивала под дверью, а Аннабель пряталась в нише за ее спиной. Хелен исчезла совсем незаметно. Вот она здесь, а вот ее уже нет. Нужно будет спросить об этом, когда мама успокоится.
Аннабель прокралась в комнату Итана, где до сих пор были почти все его вещи. Бейсбольная форма. Школьный значок. Все его костюмы, галстуки и туфли. Запах тоже остался. Трава, пот и «Лаки Тайгер Бэй Рам», Аннабель он больше всех нравился.
В корзине для бумаг лежал смятый листок. Аннабель вытащила его и разгладила. «Дорогой Генри», гласила первая строчка. Аннабель попыталась его прочитать, но брат писал о каких-то противных и непонятных вещах. Кроме того, ей не терпелось перейти к той части, где она клала письмо в конверт, заклеивала его, надписывала адрес и лизала марку. Вот это самое веселое в письмах, а не писанина.
Аннабель села за стол Итана, нашла конверт, окунула перо в чернила и надписала адрес, как учила ее Хелен. Она запомнила адрес Генри после того, как он прислал ей письмо, в котором спрашивал о велосипеде. Аннабель наклеила марку и опустила письмо в ящик. Почтальон доставит его уже завтра днем.
Перешептывания прекратились, но никто не пришел за Аннабель, которая уснула на кровати Итана и во сне увидела брата. Сон был плохим. В нем Итан попал матросом на войну и умер. Аннабель во сне расплакалась, но проснувшись от крика мамы, зовущей ее на ужин, порадовалась, что это всего лишь сон, а не настоящая жизнь. Вытерла слезы и спустилась в столовую, впервые в жизни голодная как волк.
Скоро Генри придется уйти из съемной комнаты в «Мажестик», чтобы проверить звук перед вечерним выступлением. Неделю назад он бы уже давно умчался, отсчитывая минуты до встречи с Флорой. После ее ухода из группы замену ей так и не нашли, а она проводила все время на аэродроме, осваивая купленный Хелен «Стэггервинг». Генри теперь сам пел ее песни, но не соглашался исполнить «Однажды», как бы ни просили его Шерман и зал. На зал он не обращал внимания, а Шерману и группе пообещал написать новую песню, когда его посетит вдохновение.
Он пытался ее написать, но все, что выходило из-под пера — записки Флоре, которые он никогда не отправит.
Однажды мы взберемся на Эйфелеву башню.
Однажды мы будем лежать на песке под итальянским солнцем.
Однажды мы дадим концерт в Нью-Йорке.
Однажды…
Их было так много, и каждая следующая захватывала больше, чем предыдущая. Он разорвал лист бумаги на полоски и на каждой из них написал желание. Когда в дверь постучала миссис Косински, Генри сунул их в карман пиджака, потому что они предназначались только для одной пары глаз.
Генри открыл.
— Пришло для вас. — Миссис Косински стояла в халате и смотрела на письмо. — Похоже на почерк маленькой девочки.
Он протянул руку за письмом, и миссис Косински нехотя его отдала, но осталась стоять на пороге.
— Спасибо, — сказал Генри, и она разочарованно вздохнула.
Он закрыл дверь, прислонился к ней и открыл конверт, ожидая увидеть письмо от Аннабель. Но его написал Итан. Генри перечитал послание дважды, во второй раз уже сидя на кровати, потому что содержание письма оказалось просто невероятным. На первый взгляд в рассказе Итана не было никакого смысла. Но в глубине души, в той ее части, которой Генри чувствовал правду так же легко, как музыку и свою любовь к Флоре, он понимал, что все написанное Итаном — правда. И она меняла все для всех.
Он положил письмо в тот же карман, что и записки. Немного подумал, что же ему делать, потому что не хотел глупо выглядеть в глазах Флоры. Но недолго. А потом надел пальто и шляпу, вышел за дверь и зашагал совсем не в сторону «Мажестика».
— Должно быть, важное письмо! — крикнула ему вслед миссис Косински.
Генри не озаботился ответом.