У Джека горели пальцы, точно он погладил свечу. Сирил цедил вино мелкими глотками, а потом, не выпив и половины, вдруг вскочил, раскрыл сумку и вытащил скрипичный футляр. Приладил скрипку к плечу – и резко зашагал к световому кругу от костра, наигрывая что-то знакомое, бодрое, игривое.
– Рил, – узнал Джек ритм. И улыбнулся невольно: Сирил вклинился в толпу пляшущих и почти сразу же увлёк мелодией, он шёл – и за ним шли, как за крысоловом с волшебной дудочкой. – Надо же. Кое-кто у нас полон сюрпризов.
Сирил, точно услышав его, обернулся – и скорчил какую-то гримасу. Может, показал язык, издали, против света, видно не было… Джек фыркнул и из дурацкого озорства подхватил наполовину полный кубок и пригубил.
«Надо же, и правда сладко».
Он прикрыл глаза, отдаваясь звукам и запахам южной ночи, её блаженной прохладе. Иногда налетал ветер, слабый-слабый, и шарахался где-то в верхушке дуба. У корней шиповника возились мыши. Шёпоты, наполняющие обычно деревню, притихли и слились с праздничным гулом голосов – и с музыкой.
…Джек не сразу понял, что рядом с ним на лавке кто-то сидит, а когда открыл глаза и разглядел этого кого-то, то с трудом подавил желание юркнуть под шиповник, мышам, и затихнуть.
Высокий широкоплечий мужчина – ростом под два метра, пожалуй, облачённый в красное и серое… С узкой талией и красивыми кистями рук, которые можно было бы назвать даже изящными, если б не величина. У него было волевое лицо с резкими чертами, в которых просматривалось что-то дикое; нос с лёгкой горбинкой, тёмные губы с приподнятыми уголками, точно в злой усмешке. И глаза: пылающие, как уголья, под густыми ресницами.
Волосы – как венозная кровь, длинные, до середины спины, и топорщились, как нечёсаная кудель, как медная проволока.
Короны, правда, не было, но Джек узнал его и без неё.
– Неблагой из Эн-Ро-Гримм, – произнёс он легкомысленно и поболтал ногами в воздухе, благо высота лавки это позволяла. – Сюрприз так сюрприз. Угостишься?
И – подвинул к нему второй кубок с глинтвейном, полный.
– Отчего нет, – ухмыльнулся тот, показывая заострённые клыки, по-звериному крупные. – Люблю вежливых и гостеприимных.
Джек дождался, пока Неблагой пригубит вино, а потом сказал, холодея от собственной наглости:
– При всём уважении, по-моему, ты больше всего любишь веселье.
Неблагой запрокинул голову и расхохотался, почти беззвучно; смех его ощущался как порыв ветра, одновременно раскалённого и ледяного.
Джека бросило в дрожь.
– Смелых я тоже люблю, – сказал Неблагой, отсмеявшись. – Ну, пока вы не нарушаете правила, бояться меня нечего. Портить Игру я не стану. А с великаном вы управились хорошо. Славно вышло.
Он умолк. В голове у Джека крутились десятки вопросов, разной степени нахальства, но ни один не казался достаточно уместным, чтобы его озвучить. Вместо этого он зачем-то произнёс:
– Я никому не скажу, что ты приходил.
– Посмотрел бы я на это, – улыбнулся-оскалился Неблагой, склоняя косматую голову. Он смотрел на костры, на пляшущих; слушал, как скрипка выводит танцевальную мелодию, дерзкую и настырную, и отчего-то казалось, что праздник ему действительно по нраву. – Не жалеешь, что отдал арфу королеве?
«Он назвал Жюли королевой».
– А должен?
– Если она использует её правильно, то обретёт могущество, достаточное, чтоб сокрушить всех остальных, – ответил Неблагой, испытующе глядя на него. – Силу карать и миловать по своему желанию, в любом уголке этих земель.
– Ну, если «миловать» входит в опции, то я спокоен, – ответил Джек и снова поболтал ногами. Рядом с Неблагим он ощущал себя мальчишкой, а не взрослым мужчиной. Не на честные двадцать семь, из которых он бродяжничал пять лет, а на легкомысленные и беззаботные семнадцать. – Это ведь Жюли.
– Дурень, – усмехнулся Неблагой. – Тебя помани обещанием дома, родного очага – ты и готов… Смотри не обманись.
Возможно, это было попыткой стравить… но не выглядело ей. И из-за этого Джек чувствовал себя неловко, потому что ненавидеть хозяина земель Эн Ро Гримм не получалось, хотя надо было.
И бояться тоже.
– Я не пойму тебя. Ты зло? – спросил он прямо и с запозданием прикусил язык.
Но, как ни странно, Неблагой не рассердился, только стал вдруг очень серьёзным – и тихонько ткнул Джека когтем в лоб:
– Люди – зло. А я, дружок, осенний ветер.
Сказал – и расхохотался.
Взметнуло с земли сухую листву, ветки и сор; Джек зажмурился на секунду, а когда открыл глаза, то Неблагого уже и след простыл, и второго кубка не было тоже. А от костров бежал Сирил, прижав скрипку локтем к боку, и лицо у него было встревоженное.
– Ширла! – выпалил он издали, остановился, отдышался, упираясь рукой в колено. – Уф… Я не знаю, что делать… Пойдём со мной? Может, хоть ты…
Он говорил так, словно не мог подобрать слова; когда Джек проследовал за ним – мимо костров и жаровен, мимо помоста, мимо приоткрытых беспечно ворот в деревню, мимо рва, к стылой тишине леса – то понял почему.
Ширла распласталась на опушке леса, навзничь, обессиленно, и рыдала взахлёб.