Это была кодовая фраза, которой, впрочем, гранд-майор никогда не слышал, хотя и был особо доверенным лицом Канна. Просто время от времени, примерно раз в полгода, князь-полковник Канн требовал к себе в кабинет одного из тех каторжников, что курировал гранд-майор, а затем Кальве по сигналу врубал поводок на полную мощность и через пять минут забирал труп. Что именно делал Канн с приговоренными, Кальве предпочитал не интересоваться; в таких делах чем меньше знаешь, тем слаще спишь. Может быть, князь-полковник проводит какие-то личные исследования, мечтая получить менделевскую премию, а верней, что просто тешит садистические комплексы. Маленькая, простительная слабость, в глазах Кальве даже и не слабость вовсе. Если бы тут появилась возможность, скажем, для шантажа, гранд-майор, конечно, не упустил бы ее, но как можно шантажировать подобными мелочами заместителя начальника Особого отдела? Это все равно, как если бы секретарша вздумала шантажировать своего шефа тщательно скрываемым фактом, что вместо престижного кофе он предпочитает пить в своем кабинете горячее толокно. Странно, немножко смешно, но большой начальник имеет право на забавные странности.
На самом деле никаких опытов Канн не ставил. И странность у князь-полковника была не забавная, а, прямо скажем, несовместимая с его должностью. Нынешний начальник Особого отдела не умел хранить секреты. Сотни и тысячи тайн, к которым он имел доступ, жгли язык. А за разглашение большинства из этих секретов полагались репрессии, от которых не спасет ни титул, ни звание, ни высокая должность. Публичная казнь, долгая, стыдная и мучительная. Пару раз князь-полковник лицезрел такую экзекуцию, и зрелище это не шло у него из головы. И все же болтливость оказывалась сильней чувства самосохранения. Канн знал, что рано или поздно он сорвется. И тогда он изобрел легкий и приятный способ избавляться от комплексов. Оставшись тет-а-тет с приговоренным каторжником, князь-полковник выкладывал ему все тайны и секреты, к каким только имел доступ. А потом наблюдал, как издыхает преступник, осмелившийся коснуться государственных тайн. Таким образом достигались сразу две цели: Канн имел возможность выговориться, а потом получал наглядный урок, что бывает с нарушителями режима секретности.
Но теперь все изменилось — приговоренные каторжники стали слишком большой ценностью, а секреты пошли столь жгучие, что трепещущий язык, кажется, сам готов раззвонить их по всему свету. Тяжела доля брадобрея, допущенного к тайне царя Мидаса.
Вот тогда-то князь-полковник Канн и вспомнил про гранд-майора, который имел достаточно высокую степень допуска, а, учитывая его нынешнее положение, никому ничего не мог разболтать.
В течение получаса начальник Особого отдела делился с подчиненным своими бедами. Контакт с торпедниками, их истинная природа, жутковатый договор по обмену гражданами, истинная причина хвори гранд-майора… И еще много фактов, фактиков и фактишек, не предназначенных для посторонних ушей. Князь увлекся, говорил торопливо, брызгая от возбуждения слюной и не замечая, что прежде безучастный гранд-майор не просто сидит, уставясь в колени, а слушает. И лишь когда Кальве поднял голову, начальника его обожгло предчувствие, что где-то он серьезно лопухнулся.
— Так что ты давай, выздоравливай скорее, — натужно произнес он. — Дел невпроворот, а доверенных офицеров — раз-два и обчелся.
На эти слова Кальве никак не отреагировал, и князь-полковник, торопливо попрощавшись, покинул палату. По дороге он обдумывал спешно родившийся план… Следует поручить кому-то из доверенных лиц незаметно ликвидировать хворого гранд-майора. Сослаться, например, на бред, в котором бывший особист может выдать известные ему тайны. И вообще, Ногатых с готовностью исполнит подобное поручение, ни о чем не спросив. Ведь он до сих пор не утвержден на должности, которую прежде занимал Кальве. А после ликвидации гранд-майора… — дальше Канн ничего формулировать не стал, лишь засопел удовлетворенно и ускорил шаг. Но даже побеги он, что есть мочи, приказ все равно, безнадежно запоздал бы, потому что Кальве в эту минуту уже был на ногах и отточенными движениями оправлял форму, в которую его неукоснительно обряжали по утрам. У гранд-майора появилась цель, которая заставила его действовать.
Ровным шагом, небрежно отвечая на приветствия младших офицеров и не замечая вытянувшийся в струнку рядовой состав, гранд-майор Кальве проследовал в зону, где проводились секретные работы. Вышколенный часовой, знавший гранд-майора в лицо и очень знакомый с его скверным характером, взял под козырек, но с места не двинулся. Устав караульной службы строг — не выполнишь всех формальностей, и господин гранд-майор первый потребует, чтобы растяпу отправили под трибунал.