Они вместе пообедали и теперь пили вино. Дори говорила о своем родном городе. Как у подлинной уроженки Чикаго, у нее были бицепсы как у мясника — ее выражение — и поблескивающие глаза, синевато-серые, как озеро Мичиган. Ее замечание об исчезновениях людей последовало за разговором о настоящей Натали Ширер, пропавшей в Риме, и объявившемся в Чикаго Николасе Чедберне.
— Пока не подняли уровень улиц, тут стояли предупредительные знаки в местах, где упряжки лошадей тонули в грязи; а однажды просто повесили шляпу и написали: «Здесь пропал человек».
— Вы это сами придумали! — засмеялся Джек.
— Ничуть. Я вот думаю, может, все эти пропавшие люди однажды объявятся в парке Линкольна. Должны же они где-то появиться.
— Во всяком случае, — сказала Луиза, — хотя бы Ник снова появился.
— Если бы в грязи утонул он, я бы только порадовалась. — Дори посмотрела на Джека. — Всегда не выносила этого сукина сына.
Джек промолчал в знак солидарности, но Луиза запротестовала:
— Ты говоришь об отце Билли.
— Билли спит и не слышит меня, а если, когда он подрастет, ты постараешься утаить от него, что его папаша был наркоман, окажешь ему плохую услугу. Я права, Джек?
Джек подумал и согласился:
— Думаю, правы.
— Еще как права, и если он спросит меня, я ему все скажу. Хватит с нас вранья. — Джек посмотрел на Луизу: может, он чего не знает? Дори перехватила его косой взгляд и добавила: — Я говорю о твоем отце, дорогой. Джек, я тебе расскажу кое-что. Когда он приехал из Англии, этот кусок дерьма. — извини, не хотела выражаться, — он хотя бы сказал мне, что у него в Англии есть жена? Я и не знала, что у него есть маленький сын, которого зовут Джек, то есть ты.
— Я думала, ты не желала о нем говорить, — подала голос Луиза.
— Вовсе нет. И не хочу, чтобы ты так думала. Джек, ты вырос ужасно умный. Расскажи о своей маме. Хочу услышать о ней. Понять, как так вышло, что ни я, ни кто еще не узнали о вас.
Дори допила, что оставалось в стакане, и Джек налил ей еще.
— Она была слабым человеком, Дори. Беззащитной перед таким, как он.
— Беззащитной, ха! Наверно, как и я до определенного момента.
— Я знаю только, что однажды он свалил в Штаты и больше не возвращался. Она так и не свыклась с этим. И больше не выходила замуж. Она была столпом порядочности — консервативной, скучной, ограниченной, и, думаю, осознанно, в противовес ему. Потом мне пришлось уехать в колледж и разбить ей сердце, когда по окончании учебы я собрался в Нью-Йорк навестить его.
— Она знала. Черт, она знала, как он обработает тебя, склонит на свою сторону! — Дори ткнула пальцем в Луизу. — Как обработал вон ее. Матери знают.
— Он никогда не обрабатывал меня, мам, и никогда не склонял на свою сторону.
— Это ты так говоришь. Но ты продолжала с ним встречаться, хотя я была против.
— Он все-таки мой отец, — возразила Луиза. — И потом, много лет я больше была с тобой и никогда не любила его, как люблю тебя. Так в чем дело, откуда эта обида?
— Дело в том, дорогая, — Дори уже почти кричала, — в том, что он ломал жизнь людям. Я говорю о жизни людей.
— Допустим, но только тем, кто позволял ему ломать ее.
Даже если Джек принял эти слова близко к сердцу, он ничего не сказал. Сидел, уставясь мрачным взглядом в пол и прихлебывая вино. Тема была слишком серьезна, такую гору с наскока не одолеешь. Они выдохлись после первой же попытки.
Дори выбралась из кресла.
— Устала я. Мне нужно в постель.
С грустным видом она сложила одеяло, которое привезла с собой из Мэдисона, и сунула под мышку.
— Дайте посмотреть, Дори, — встрепенулся Джек и протянул руку. — Луиза много мне о нем рассказывала. — Дори выпустила одеяло, и Джек принялся внимательно разглядывать его, восторгаясь мастерской работой. Потом все же не удержался и сказал: — Дори, что-то, наверно, все же в нем было. Что-то, отчего вы сначала влюбились в него!
Дори посмотрела на Джека. Ему было не по себе под ее долгим тяжелым взглядом, но он выдержал. Она забрала у него одеяло и показала на квадрат с абстрактным рисунком. Джек пришел в замешательство, увидев нечто вроде яростных синих штрихов, вышитых по фиолетовому полю. Или, может, беспорядочных зигзагов электроэнцефалограммы.
— Видишь это? — сказала Дори. — Это поле страха и чуда, Джек. Страха и чуда. Вот отчего я влюбилась в твоего отца. Он мог озарить мир светом. Мог раздвинуть границы мира. Я думала, он собирается заполнить это поле для меня, заполнить его чудом.
Теперь я уже не знаю, может ли кто-то сделать такое для другого. — Она посмотрела на Луизу, наблюдавшую за ними. — Я хочу добраться до своей постели.
Удивив Джека, Дори поцеловала его на прощание. Потом поцеловала Луизу и забрала одеяло с собой.
Дори сидела в постели, очки на кончике носа, и корпела над одеялом. Она занималась абстрактным квадратом — квадратом Индиго. Распускала вышивку, потому что невозможно было верно передать этот цвет. Она перекусила нитку.