Переулок я любил, мне всегда было хорошо в его тишине и спокойном, не спешащем броситься в глаза своеобразии, и я всякий раз, проходя этим местом, склонялся к большому и гладкому примирению: недочеты существующего положения вещей и шероховатости миропорядка не имели здесь решающего значения.
- Не хочу, - отрывисто бросил упорствующий Флорькин.
- А что ты здесь делаешь? Разве ты не переговорить со мной пришел, что-то... что-то такое... мне рассказать? Какого же черта ты убегаешь?
- Увидел тебя, и отпала охота говорить, - произнес он уже отчетливо, даже с чувством, с какой-то угрозой.
- Ага... Не показался, значит, я тебе, не понравился. Ну, уж какой есть. И все-таки давай потолкуем, только надо бы зайти ко мне, я кофе хочу, и тебе следует маленько обсохнуть, обогреться. Вон, посмотри на себя, весь промок до костей. Ты сиротлив, парень.
- К тебе не пойду.
- Понимаю, это угроза. Но угрожать тем, что не пойдешь ко мне, глупо. А говорить будешь, расскажешь, зачем пришел?
Флорькин заколебался. Остановившись, он наконец поднял голову и нерешительно посмотрел мне в глаза. Располагавший к согласию переулок мы уже оставили далеко позади.
- Поговорить можно... Хотя и напрасно, чепуха снова выйдет...
- Вот, поговорить согласен. Так зачем ты мне угрожаешь? И в чем фактически заключается угроза? Опять же эта твоя напрасность, ее можно сравнить с холостым залпом, тупым копьем или бумажным мечом, она уже хорошо всем известна, а ты вновь хватаешься за нее и тычешь...
- Все шуточки, - прервал меня Флорькин. - Что с тобой говорить, ты все равно не поймешь. Ты толстошкурый, черствый, у тебя нет души...
- Что ты как баба заговорил! - воскликнул я с досадой.
- Слова отскакивают от тебя, как горох от стенки.
- Избитое выражение!
- А между прочим, жируешь, ловко устроился. Ты нагулял жир, хотя по тебе это и не заметно, зато, видать, и это видно сразу, ты слишком сытый, чтобы понять меня. Книжки у него... - сказал он ворчливо в сторону. - По виду ты вроде и не сидишь с этими твоими книжками на шее ни у кого, а на самом деле еще как сидишь. Как можно быть таким благополучным?
- Все сказал? Теперь послушай меня...
- У простых, как я, бедолаг и неудачников, которым и в руки взять книжку некогда, на шее сидишь. Ты пользуешься нашей простотой, сидишь себе у нас на шее и нагло посвистываешь, наслаждаешься благами и удобствами. При этом ты Наташе и в подметки не годишься. Она сделала карьеру, пошла ввысь, и это, пусть странно, пусть чудовищно, а бодрит, ты же только гасишь жизнь, распространяя мертвящие миазмы, и рядом с тобой никому не выжить. А о том ли кричат в книжках, это ли проповедуют? Ты филистер. Почему ты не толстопузый? Ты даже своей худобой пытаешься обмануть, втереть очки. А как ты поступил с Наденькой? Я слышал, твой брат обобрал народ и в твою пользу составил завещание, ну-ка, расскажи, что тебе от него перепало и что людям?
- Хоть брата-то не трожь, ты его в глаза никогда не видел.
Флорькина было уже не остановить, наливался он пафосом, как яблоко спелостью, кровь его бурлила, и мне казалось, что сейчас он кровавым пятном распластается на снегу. День был серый, а мой безумный приятель развертывался в реющий на ветру кумач и мог хлестнуть ненароком по моему лицу или как-то неприятно облепить, спеленать.
- Петю, по слову сумасшедшего старьевщика, били неизвестные пьяные люди, Наташа ему губу отдавила, Миколайчик над Петей заносил кулак, я его спустил с обрыва, - а что ты? Какие свои перечислишь передряги и испытания? Идешь себе путем комфорта, как мерзкая девица с обложки модного журнала, развиваешься на манер тепличного растения, благоденствуешь за счет награбленного, и в этом все твое превосходство надо мной. И ведь до чего нагл со мной, уверен в себе. Это уроки? Ты мне преподаешь? Или сам чему-то учишься? Посмотри, что сейчас было... Завидев меня, тотчас набрался наглости, приглашаешь... подумать только, учтивый и блестящий кавалер какой!.. Кофе! Фамильярно зовешь меня пить его с тобой, дескать, попотчуешь, угостишь, что-то там уделишь мне с барского плеча. Какой апломб! Мне с тобой не то что кофе пить, мне с тобой одним воздухом дышать стыдно и мучительно.
- Ты пьян и несешь околесицу. Мне еще Надя говорила, что ты не просыхаешь.
- Надя... Я и при ней не очень-то баловался, а уж после вовсе налег на трезвость. Я ее вменил себе в обязанность, и такая пришла ясность, что хоть на стенку лезь. Ну, выпил слегка... Случился повод... Короче, шутки в сторону, я к тебе не пойду, и если говорить, так только здесь.