«Советское государство становится все более и более национальным и даже националистическим. В силу этого совершенно неожиданные вещи находят защиту у руководства партии. Становится трудней работать, тем более, когда столько руководящих лиц, – и главреперткомовцы, и комитет по делам искусств не могут правильно решить смысл пьесы, которую приходится снимать после того, как она ими принята».
С. Клычков, писатель:
«А впрочем, может быть, все может быть. Великий русский народ все-таки насчитывает сто миллионов, и он, конечно, имеет свое право на искусство большее, нежели на коробках для пудры и киосках а-ля-рюсс. Может быть, когда-нибудь и посмеют меня назвать русским писателем. Русское искусство нельзя бросить под хвост вогульскому эпосу.
Кому дали на поругание русский эпос? Жиду Таирову да мозгляку Бедному. Ну что можно было кроме сатиры ожидать от Бедного, фельетониста по преимуществу? Но кто-то умный человек и тонкий человек берет их за зад и вытряхивает лишнюю вонь.
Демьяну Бедному влетело поделом. Этим постановлением реабилитируется русская история, а то все у нас дерьмом называют. Надо было. Теперь начинают признавать прогрессивное значение за многими фактами, пожалуй, поймут, что и кулик мог быть полезен. С другой стороны, постановление как бы реабилитирует христианство; может быть, поймут, что и сейчас верующий не подлец, потому что красть не станет.
Надеюсь, что писателям легче будет писать правду, а критики должны будут признавать свои ошибки»…
Ю. Олеша, писатель:
«Пьеса здесь главной роли не играет. Демьян заелся. Демьяну дали по морде. Сегодня ему, завтра другому. Радоваться особенно не приходится. Демьяну выплачивается за его прежние грехи»…
Ромм Михаил, кинорежиссер:
«По существу, конечно, статья (Керженцева. –
Литовский, председатель Главреперткома:
«Я не выступлю на беспартийном совещании. На совещании членов партии я скажу, что виноват в этом не только Литовский, но и комитет: Керженцев, Боярский, а также Городинский, которые принимали спектакль».
М. Булгаков, автор «Дней Турбиных»:
«Это редкий случай, когда Демьян, при его характере, не будет злорадствовать: на этот раз он сам пал жертвой, – а не подхихикивать над другими. Пусть теперь почувствует сам»».
Характерно, что братья писатели и режиссеры, артисты и драматурги не скрывали своего злорадства по поводу того, что Таиров и Демьян Бедный сели в лужу. Какое-либо чувство солидарности подавляющему большинству из людей советской литературы и искусства было неведомо. Оттого и гибли они все поодиночке.
Впрочем, и то сказать, а кто бы им позволил солидарность проявлять. Любой, кто попытался бы создать некое подобие независимого профсоюза литераторов и театральных работников или организовать какое-либо коллективное письмо в защиту репрессированных и тем более с протестом против репрессий, был бы немедленно «изъят» органами НКВД. Это не значит, что писем с просьбой облегчить участь того или иного писателя или артиста, оказавшегося в ГУЛАГе, не писали вовсе. Нет, писали, и довольно много. Но делалось это в индивидуальном порядке или небольшими группами друзей по два-три человека. Такая форма апелляции к верховной власти в лице Сталина, Молотова или наркома внутренних дел была вполне допустимой, и даже в тех случаях, когда письма не приводили к изменению судьбы осужденных, сам факт таких писем их авторам не ставился в вину.
Одним из немногих, кто довольно прохладно отнесся к запрету «Богатырей», был Андрей Платонов. Информатор НКВД так передавал его настроение: Андрей Платонов – Не видел спектакль и не читал пьесы: думает, что они действительно никуда не годятся. К Камерному театру относится резко отрицательно. Об исторической части критики говорит осторожно, так как плохо знает историю; но тем не менее, ему неприятен упор на крещение Руси и заслуги Минина и Пожарского, он говорит, что для преданности социализму ему достаточно других, более близких и убедительных примеров, а слишком большое количество неприкосновенных святынь сковывает жизнь. Но очевидно, что эта сторона дела его мало задевает».
О.С. Литовский, после войны угодивший в лагерь как «космополит», но счастливо вынырнувший из ГУЛАГа после смерти Сталина (а впоследствии подсевший на морфий), оставил нам весьма интересные мемуары. Там он следующим образом изложил историю с «Богатырями»: «В своем увлечении театром Демьян набрел на злополучных «Богатырей». То была пародийная опера с музыкой Бородина и текстом небезызвестного драматургических дел мастера конца прошлого века Виктора Крылова. Она шла в конце девяностых годов в Большом театре, не вызвав никакого шума, кроме нескольких, довольно благоприятных оценок музыкальной критики, и совершенно понятно, почему именно в «Богатырях» Бородин подвергал осмеянию квазинародный стиль в музыке. Именно музыка Бородина и составляла существо пародии.