…вот она, молодость! — в широко раскрытых детских глазах, в звонком смехе, в смоляных и белокурых головках, которые, как ни причесывай, обязательно выпустят вихор. В ярких одежках, в нетерпении, в непоседливости, в суете, в маленьких, но таких больших тайнах — дети окружили его как стая птичек, галдящих на все лады; старый священник осторожно принял доверчивые ладошки и, стараясь выслушать каждого, повел их в чудесное воскресное утро. Улыбающиеся родители расступались, давая дорогу, и, пропустив, неторопливо шли следом.
Над Эглошайле звонили колокола — стряхивая лед, разгоняя остатки сомнений и страхов. Неделю назад приход будто вымер; из столицы шли слухи один ужасней другого: о пробуждении Старых Богов, о смерти леди Элизабет, о застывших и выжженных городах, вторжении с континента и вероятной блокаде. Люди прятались по домам — не зажигая свечей, не растапливая очагов. Многие нашли приют в церкви: молились, ждали, успокаивали притихших детей и вдруг сами заходились в рыданиях… А за окном сеял снег, и сплошное белое покрывало не пятнали даже птичьи следы. И отец Донован сам, кашляя от пыли и плесени, спускался в подвалы проверять блокирующие механизмы подземных ходов — церковь Святого Петрока защищала своих прихожан еще с нашествия викингов…
Но Господь милостив, и Королева жива. А значит, жив Альбион, войны магов не будет, не будет смертей, слез, разлук, и Марта Флетчер щебечет, рассказывая о персидском котенке, а Дэвид Фриман ждет не дождется, пока младший брат подрастет и станет союзником в играх — разве нужен иной повод для радости, тем более что через два дня Рождество?
— Святой отец! Отец Донован! — разобрал сквозь веселый гомон священник. — Мы ждем вас к обеду! Миссис Кори не простит меня, если я вас не уговорю! И мистер Таннер…
Шэннон Кори стояла рядом с мужем и широко улыбалась.
Если Морис Донован и жалел о чем-то в жизни, то лишь о том, что у него не было дочери, похожей на миссис Шэннон. Улыбка, казалось, никогда не сходила с ее круглого приятного лица. Что бы ни случилось, Шэннон Кори не теряла присутствия духа — и даже ожидая нападения, она не только молилась, но подбадривала унывших, раздавала одеяла из кладовой, готовила суп — о пище телесной отец Донован, к стыду своему, подумал не сразу.
Он давно привык полагаться на миссис Шэннон, искренне не понимая, как справлялся с делами прихода до ее приезда, и благословляя тот день, когда семья Кори решила сменить дымы Ландона на короткие проливные дожди Корнуолла. Старый священник хорошо помнил день, когда застал незнакомую леди, деловито осматривающую потрепанные ризы и выщербленные скамьи.
— Храму не помешал бы хороший ремонт, святой отец, — сказала она и широко улыбнулась. — Думаю, мы с мужем могли бы помочь. …Миссис Шэннон Кори, это мы купили Кроан-Хаус.
Прошло пять лет, и церковь Святого Петрока приобрела вид, достойный дома Господня. Пришлось сменить не один десяток подрядчиков — а после поставщиков, реорганизовать фонды, провести благотворительные ярмарки, сверить списки бедняков, получающих еду и одежду, обосновать возросшие расходы — и все эти заботы взяла на себя Шэннон Кори.
— Вас ждут люди, святой отец, — говорила она, укутывая его колени пледом и наставляя возничего. — А после мы с Рупертом будем рады видеть вас за ужином. И Джозефа привозите, — улыбалась она.
Джозеф Таннер фыркал и отворачивался. Нелюбовь помощника к доброй женщине огорчала отца Мориса, но викарий действительно был слишком молод, чтобы заведовать церковной казной.
…Джозеф снова сделал вид, что не услышал приглашения, и утро перестало быть благостным. На руках гроздьями повисли дети; продвигаясь к освещенному восходом выходу, священник кивнул — «Конечно, приеду», — но был остановлен холодным жестким голосом, от которого уши будто залило водой:
— На вашем месте я бы поостереглась, святой отец. Шэннон Кори имеет дурную привычку травить гостей лауданумом.
…что?!
…кто?..
Женщина. Высокая женщина в черном, столь неуместном на службе за здравие Королевы. Он видел ее с кафедры — чью-то сестру или подругу — в Рождественскую неделю население Эглошайле увеличивалось едва ли не втрое. Тогда он порадовался, что леди, несмотря на траур, пришла в церковь, что Старая Кровь, горящая в ее глазах, не помешала преступить порог, что леди Элизабет каким-то чудом объединила народы — и вдохновенная проповедь о мире и радости полилась, как полноводный поток. Теперь же, когда незнакомка распахнула воротник пальто, демонстрируя метку Гончей, отец Морис понял, что ей нужно не утешение.
Изумленная оторопь сменилась испугом.