— Шон, ты всю улицу распугал, — голос мисс Шелл из обеспокоенного стал злым. — Ты нарочно это делаешь?! Изо всех сил пытаешься уничтожить мою репутацию?! — Девушка стукнула кулаком по двери. — Мало мне черномазой прислуги, не говорящей по-английски, расстроенной помолвки, твоего отказа от траура — о нас весь Ландон судачит! — так еще эта выходка! Огнедышащий братец! Восхитительно!.. Ты уже не в диком Хиндостане, Шон Роуэн Уилбер!
Маг досадливо поморщился и, залпом осушив стакан воды, повел рукой. Голос мисс Шелл моментально стих, уличные крики исчезли. Выгнув пальцы под немыслимым углом к ладони, маг сделал новый пасс. Стеклянные осколки, сверкая острыми гранями, взмыли в воздух и начали быстро укладываться на свои места внутри палисандровой рамы — снизу вверх, превращая дверь в неокрашенный витраж. Легкий поворот загорелого запястья — по стеклу пошла рябь, разглаживающая трещины. И так же быстро разглаживались царапины на мужской щеке.
Вжимаясь в стену, я потрясенно следила за Уилбером. За эти полдня я увидела больше активной магии, чем за все семнадцать лет своей жизни. Конечно же, я пользовалась амулетами —
…жутко.
Человеческая магия проявляется в детстве, и обычно она ничтожно слаба. Прочесть наговор, благословить, если отмечен Триединым, или наоборот, проклясть, если есть метка Падшего. Все. И только в семьях аристократов рождаются те, чья сила способна поспорить с волшебством Древних народов — так говорят. Еще говорят, что если бы не они, люди бы вымерли, сожранные демонами и чудовищами, или стали бы вечными слугами Старой крови — они до сих пор уводят путников под холмы. Правда это или нет, я не знаю. Но знаю, что маги подчиняются Королеве, потому что только она способна помочь им справиться с безумием, идущим рука об руку с силой.
…а если Уилбер безумен?!
Он же совсем себя не контролирует!
— Удивительное рядом, — шевельнул усами маг. — Сядь, — указал на низкую скамейку у стола. Прикоснуться ко мне он больше не пытался, отошел за кресло, положил ладони на лакированную спинку. Глаза Уилбера медленно тухли, приобретая нормальный цвет.
— Как тебя зовут? — спросил маг.
— Тин Хорн, сэр.
— Где родители?
— Умерли, — тихо сказала я.
— Родственники есть?
— Нет, сэр.
— Отлично.
…еще говорят, маги бездушные. Они живут так долго, что душа у них выгорает.
Я положила руки на колени и, закусив обожженную поцелуем губу, уставилась на пальцы с заусенцами.
— Я хочу, чтобы ты оказала услугу моему другу. В обмен на нее я забуду, что ты пыталась меня обокрасть.
Сначала мне показалось, что я ослышалась. Вскинулась, наткнулась на жесткий взгляд и снова села.
— Что я должна буду сделать?
— Ничего такого, что бы ты не умела…
…что-то украсть?
— …развлечешь его.
Что?!
— Я не проститутка! — вскочила я. Опрокинувшаяся скамейка громко стукнула об пол.
— Предпочитаешь Ньюгейт? — поднял бровь маг. — В общей камере ты даже до виселицы не дотянешь. Рассказать, что там с тобой сделают, или сама догадаешься? — наклонил он голову к плечу.
— Я не проститутка…
— Тем лучше. Возиться еще и с сифилисом я бы не хотел.
— Я… Я… Я никогда… — Слова застревали в горле, как пересушенные каштаны. — Я еще… Я ни разу…
— Хочешь сказать, что ты девственница? — весело удивился маг. — Удивительное рядом, — повторил Уилбер, когда я кивнула. Уголок его рта скривился в усмешке: — Значит так, Вирджиния [от англ. Virgin — девственница] Хорн. Мой друг — неплохой человек, не старик и не извращенец. Ты едешь к нему или едешь в Ньюгейт. Решай.
В детстве у меня была игрушка, маленькая заводная обезьянка в красном мундире и лохматой шапке гвардейца — она маршировала по столу и стучала оркестровыми тарелками из блестящей латуни. Слова мага отдавались в моей голове такими же ударами.
БАМ! — Вирджиния Хорн.
БАМ! — не старик и не извращенец.
БАМ! — Ньюгейт.
БАМ! — решай.
БАМ-БАМ-БАМ!!!
— Я согласна…
— Я так и думал. — Уилбер открыл стоящую на столе шкатулку, порылся в ней, бросил мне кольцо из светлого металла. — Надень.
Тонкий ободок укусил средний палец холодом и исчез.
— Чтобы не искать тебя по всему Уэльсу.
Маг дернул за витой шнур с пушистой кисточкой, свисающий у кровати:
— Обед для гостьи.
И, не обращая на меня внимания, начал менять изрезанную стеклом сорочку. Его торс был таким же загорелым, как и лицо, а на левом боку, на ребрах, выпирали шишки сросшихся переломов.
Я отвернулась, не зная, куда себя деть. Взгляд снова уперся в кровать, и я поспешно опустила голову. Глаза уже не болели, но жгли, и полоски на тигриной шкуре плыли.
Нельзя плакать.
— Входи, — бросил Уилбер в ответ на только ему слышный стук.