То, что Россия – империя, долгое время воспринималось как само собой разумеющееся. Лишь в первой половине 19 века скверная история с уничтожением государственности Польши внесла первые сомнения в русское создание и эти сомнения выражали многие люди: от цесаревича Константина Павловича до Герцена. Но все же певцов империи было больше, среди них Пушкин, Некрасов и другие властители умов. Когда во второй половине 19 века на мировой арене явился национализм как идеология национального существания, русское имперское сознание испытало известные трудности. Как уже говорилось, становление русского самосознания проходило в условиях существования сильного унитарного, деспотического государства, а русское сознание было имперским. С появлением идей национализма и шовинизма имперское сознание русских в значительной степени интегрировало эти идеи. Устойчивые и ранее в имперском сознании образы внешних и внутренних врагов России – "поганых басурман", "спесивых полячишек", "глупых хохлов", "продавших Христа жидов", вообще всех "нехристей", "немцев" естественно вошли в идеологию русского шовинизма, которая заняла видное место в политике со времен Александра III.
В том же направлении действовала и философская мысль России. Плеяда крупнейших русских философов конца 19 – начала 20 вв. обосновала и развила старую православную идею о некой "великой духовной миссии" России, о "вселенской русской душе", "очищении мира" православием. России приписывалась особая роль в мировой истории. Это проникло в литературу, искусство, стало фактом общественного сознания, но было упрощено до понятных толпе формул вроде "Бей жидов, спасай Россию!", стало мощной основой имперского сознания.
Но специфика России все-таки была в том, что она почти изначально – империя. Идеи русского национализма, совпавшие с многими имперскими стереотипами, в своей совокупности, оказались уже идей мирового господства, к которому, как каждая империя, стремилась Россия. Идеи русских националистов могли обосновать превосходство русских над другими народами, но не могли стать доктриной имперского властвования.
Здесь мы касаемся сложной темы национальной самоидентификации русских. Этнический облик русского человека настолько расплывчат, что по тому, как художники изображают русских богатырей древности – голубоглазыми блондинами или черноглазыми брюнетами, можно судить только о политической ориентации самого художника, а не о русском типе. Это неудивительно. Русское дворянство на треть состояло из татарских мурз, на пятую часть – из прибалтийских немцев. Плох был тот русский дворянин, если, говоря о предках, он не мог сказать, что они "выехали из немец" ("варяг", литвы" или хотя бы "знатных мурз"). Иностранное происхождение всегда рассматривалось почетнее туземного. Поэтому, чтобы стать русским дворянином, не нужно было иметь русскую мать, нужно было присягнуть в верности русскому императору, принять православие и немного говорить по-русски, а лучше – по-французки. Короче, элита России, определявшая ее политику, идеологию, культурную жизнь на протяжении столетий, формировалась не как элита национального государства, а как элита многонациональной империи. В последнем русском царе была ничтожная доля русской крови, а его жена была чистой немкой и, тем не менее, они были истинно русскими людьми, как и миллионы других нерусских по крови людей, ибо "русский" – обозначение не национальности, а подданства империи.
После 1917 г. имперское сознание испытало потрясение из-за временного распада империи, который был вскоре остановлен насильственным путем большевиками, а идеи мировой революции, "всемирной коммунии" быстро поглотили ростки национальных образований. Империя, как и раньше была собрана и унифицирована в соответствии с новыми представлениями о "пролетарском равенстве" всех народов. Идея мировой революции породила новый, но старый по сути, стереотип "ПРОЛЕТАРСКОГО МЕССИАНСТВА". Этот стереотип легко лег в рамки имперского сознания прошлого, как и представление о том, что центр Всемирной социалистическое республики будет в Москве, а мир заговорит на языке Ленина, Троцкого, Сталина, то есть на русском. С 1930-х гг. имперские идеи реваншистского "собирания" якобы потерянных "исконных русских земель", уживались в сознании с идеями откровенной экспансии под видом "экспорта революции". Одновременно в мозгах советских людей устойчив был образ самоизоляции, круговой обороны от врагов социализма.
40-е гг. 20 века привели к возвращению многих старых имперских ценностей, начиная с мундиров и кончая стереотипами о "барьерах" и "жизненных пространствах", и даже идеями имперской мести за поражения под Цусимой и Порт-Артуром. От вульгарно-социологических оценок русский истории, распространных в 20-30-е гг. историки перешли на позиции империи, откровенной реставрации идей великодержавия.