Однако, к сожалению, многие из тех, кто признавал факты при закрытых дверях, оставались в стороне на публике, просто потому, что им не хватало мужества. Лорд Брум
{236}и Бульвер-Литтон повели себя подобно Никодиму {237}, причем писатель-романист выступил главным критиком. «Интеллигенция» в целом показала себя не с лучшей стороны, и многие уважаемые люди запятнали себя в этой истории. Фарадей и Тиндаль {238}повели себя удивительно ненаучно, когда сперва вынесли оценку феномену, а изучить его согласились лишь потом и только на том условии, что их оценка будет принята безоговорочно. Сэр Дэвид Брюстер {239}вначале высказался откровенно, но потом запаниковал и заявил, что ничего такого не говорил, позабыв, однако, что слова его были зафиксированы. Браунинг {240}написал длинное стихотворение (если эти скверные вирши можно считать поэзией), где описал разоблачение, которого на самом деле никогда не было. Карпентер завоевал незавидную славу беспринципного противника, хотя сам же выдвигал странные спиритуалистические тезисы. Руководство Королевского научного общества {241}не нашло времени на то, чтобы посетить выступление Крукса, когда он демонстрировал физические феномены буквально в нескольких минутах ходьбы от них, хотя открыто осуждало его. Лорд Гиффорд с судейской скамьи обрушивался с критикой на спиритическое движение, не понимая самой сути вопроса. Что касается церкви, тот этот институт словно вовсе не существовал те тридцать лет, пока один из самых поразительных духовных феноменов последних столетий будоражил умы общественности. Я не могу вспомнить ни одного британского церковного деятеля, который бы проявил искренний интерес к этому вопросу. Когда в 1872 году в «Таймс» готовился к печати полный отчет о санкт-петербургском сеансе, он был в значительной степени сокращен, по словам мистера Х. Т. Хамфриса, «на основании протеста, выраженного одним из высших сановников англиканской церкви {242}мистеру Делани, редактору». Таким был вклад наших официальных духовных лидеров. Рационалист доктор Эллиотсон оказался намного честнее их. Миссис Хоум горько замечает: «Ту оценку, которую ему дали современники, можно сравнить с приговором глухих и незрячих человеку, который и видит, и слышит».Одной из самых благородных черт характера Хоума было постоянное желание помогать людям. Как любая идущая от сердца помощь, она не была показной, и мы узнаем о ней лишь случайно и опосредованно. Один из его многочисленных клеветников заявил, что Хоум отослал один из счетов на пятьдесят фунтов своему другу, мистеру Райнеру. Хоуму пришлось защищать свое имя, и в результате выяснилось, что это был не счет, а чек, который Хоум послал другу, когда узнал, что тот оказался в трудном положении. Если вспомнить, что он сам постоянно находился на грани нищеты, можно догадаться, что пятьдесят фунтов, скорее всего, составляли большую часть его банковского баланса. Его вдову можно понять, когда она с гордостью перечисляет примеры из переписки мужа, найденные после его смерти. «Вот теплое письмо от неизвестного художника, кисти которого Хоум помог найти применение. А вот бедный рабочий пишет, что помощь, оказанная Хоумом, спасла жизнь его больной жены. Мать благодарит его за то, что он помог устроиться на работу ее сыну. Сколько времени и сил он тратил на помощь окружающим, хотя сам жил такой жизнью, что любой другой человек на его месте думал бы только о своих заботах и трудностях». «Ваше сердце так часто поддерживало друзей в трудную минуту! Мне так важно услышать от вас хоть слово!» – восклицает один из его протеже. «Заслуживаю ли я того добра, которое вы оказали мне?» – говорится в другом письме. Он объезжал поля сражений вокруг Парижа
{243}, часто под огнем, с карманами, полными сигар для раненых. Немецкий офицер шлет ему прочувствованное письмо, полное благодарностей, в котором напоминает, как он вытащил его, истекающего кровью, на собственной больной спине из-под обстрела. Что и говорить, миссис Браунинг лучше разбиралась в характере людей, чем ее супруг, и для Хоума имя сэр Галаад {244}подходит намного лучше, чем Сладж {245}.