Важным признаком указанного этапа явилось необычайно сильное воздействие марксизма на умы антифашистски настроенных буржуазных историков. Действительность подтверждала правоту марксистов, которые сразу же определили характер фашистского феномена. Буржуазные ученые испытывали влияние не только марксистской теории, но и практики. Нельзя было не считаться с выдающейся ролью коммунистов в антифашистской борьбе. Д. Борджезе, один из 12 итальянских профессоров, отказавшихся принести присягу на верность Муссолини, писал, что после кризиса 1929—1933 гг. и установления гитлеровской диктатуры марксистская интерпретация истории «вновь оказалась действенной». Со всякого рода оговорками он признает, что в связи с подъемом мирового фашизма «расстановка классовых сил определенно соответствовала схемам исторического материализма»[1562]
«Коммунистическая версия, говорившая о вине монополистического капитализма, — пишет современный английский историк У. Лакер, — нашла на определенное время сторонников даже среди некоторых социал-демократов и либералов...»[1563]Профессор Калифорнийского университета Р. Брэди видел в фашизме «своеобразную форму капитализма», «диктатуру бизнеса»[1564]
. О том, что нацистский режим «благоприятствовал интересам самых могущественных групп германской индустрии», писал известный американский социолог Э. Фромм[1565]. По словам другого американского ученого, Ф. Шумана, фашистское государство, особенно в Германии, «является принудительным и координирующим органом плутократии в век монополистического капитализма»[1566].Разоблачению мифа о фашистском «корпоративном» государстве были посвящены книги французского экономиста Л. Розеншток-Франка и Г. Сальвемини, до сих пор не утратившие научной ценности. «Руководство итальянской экономикой принадлежит олигархии, олигархии крупных предпринимателей и корпораций»[1567]
, — таково заключение французского исследователя. «В системе фашистской экономики, — констатировал Г. Сальвемини, — важнейшие места всегда заняты крупнейшими капиталистами и их ставленниками». Что же касается рабочих, то в рамках фашистских корпораций они «имеют власти не более, чем животные в обществе охраны животных»[1568].В произведениях антифашистски настроенных буржуазных историков, экономистов, социологов нашли более или менее объективное отражение некоторые важные стороны проблемы «фашизм — монополии». Однако этим работам были присущи и серьезные слабости методологического и политического характера. Прежде всего они объясняются тем, что буржуазные историки не смогли постигнуть сущности фашистского варианта государственно-монополистического капитализма и потому односторонне оценивали государственное вмешательство в экономику, как ущемление прерогатив монополистического капитала. В то же время явно преувеличивалась острота противоречий между монополиями и государственной машиной. Партия, бюрократия, военщина и монополистический капитал рассматривались не столько в качестве имеющих относительную самостоятельность, но действующих в целом заодно элементов фашистского режима, сколько в качестве враждующих сил.
В годы второй мировой войны, когда государственное вмешательство в экономику приняло еще большие масштабы, тенденция к умалению роли монополистического капитала усилилась. Милитаризация экономики, сопряженная с количественным ростом военно-государственных ведомств, расширением их контрольно-распределительных функций послужила поводом для утверждений о полном подчинении монополий государству. «В конечном счете экономика перешла в руки внеклассовой военной касты»[1569]
, — считал американский ученый Э. Тенненбаум. В тот же период Д. Бернхэм, совершавший переход от троцкизма в лагерь ультраправой реакции, ввел в оборот свою версию теории «менеджериальной революции». Образцами общества менеджеров, якобы вытеснивших капиталистов-собственников, Бернхэм считал, в частности, фашистские государства[1570]. Комментируя эпизод с Ф. Тиссеном, бежавшим в 1939 г. из гитлеровского рейха из-за разногласий с Герингом, американский профессор расценивал этот факт, как «признание германским капитализмом ошибочности своих первоначальных надежд, что нацизм может стать спасителем германского капитализма, понимание того, что нацизм — просто вариант ликвидации капитализма»[1571].