Начальство над австрийской армией принял Евгений Савойский, знаменитый уже по многим победам. Король обрадовался случаю познакомить Фридриха с войной под руководством такого опытного полководца, и кронпринц последовал за прусскими полками добровольцем. Французская армия, которая быстро двинулась в Германию, осаждала крепость Филиппсбург, на Рейне. Войско Евгения двинулось на помощь. Главная квартира его находилась в Визентале -- небольшой деревне, которая отстояла от французских шанцев на пушечный выстрел. Сюда прибыл Фридрих 7-го июля. Он тотчас отправился к Евгению, желая взглянуть на семидесятидвухлетнего героя. Фридрих попросил у него позволения поглядеть, как герой добывает себе лавры, и Евгений на тонкий комплимент ответил лаской. Он жалел, что прежде не имел удовольствия ви-{83}деть при себе наследника прусского престола, чтобы показать ему многое, чего он повторить не в состоянии, и что могло бы принести пользу хорошему полководцу. "А в вас, -- прибаввил он с миной знатока, -- все обличает мне будущего героя".
Евгений пригласил принца к обеду. Пока сидели за столом, французы открыли сильный огонь. На это не обращали внимания, и разговор спокойно продолжался. Но Фридрих радовался, когда он провозглашал тост, и вслед за тем раздавался неприятельский залп, вместо музыки.
Евгений полюбил Фридриха. Его юношеское увлечение, его остроумие и зрелый рассудок привлекали к нему седого полководца. На другой день он посетил его в палатке вместе с герцогом Виртембергским и просидел у него довольно долго. Когда оба гостя собрались идти, Евгений случайно пошел вперед, за ним следовал герцог. Фридрих, который давно знал герцога, обнял и поцеловал его. Евгений обернулся и спросил:
-- А разве мои старые щеки не стоят, по-вашему, поцелуя вашего высочества?
-- О нет! -- ответил Фридрих. -- Но я не почитал себя достойным прикоснуться к челу, увенчанному лаврами!
И они дружески обнялись.
Евгений, в знак любви своей, подарил Фридриху четырех рослых, мужественных рекрут. Фридрих был приглашаем к каждому военному совету. Он разделял все труды полевой службы. Каждый день, во время осады, он объезжал линии и был первым при каждом значительном деле. Раз, он выехал с большой свитой, чтобы осмотреть расположение операционных линий под Филиппсбургом. На обратном пути через редкий перелесок неприятели навели на него свою артиллерию и осыпали его ядрами. Деревья с треском рушились по сторонам, а он ехал спокойно, шагом, и даже рука, державшая поводья, не обличала в нем ни малейшей робости.
Вскоре прибыл в лагерь и король Фридрих-Вильгельм. Евгений расхваливал ему принца и предсказывал, что он со временем будет великим полководцем. С этих пор король начал смотреть на сына совсем другими глазами -- его воинское самолюбие было затронуто за живое.
Как глубоко было впечатление, произведенное на Фридриха Евгением, ясно видно из стихотворения, которое он написал в лагере. Это ода славе. Он почитает славу основой каждого величия {84} как на поле чести, так и на поприще слова, приводит примеры из истории, в особенности прославляет подвиги Евгения, и заключает прорицанием своей будущности. Вот заключительная строфа этой замечательной оды:
Однако этот поход был не такого свойства, чтобы участникам его доставить славу. Австрийские полки, дурно выправленные и обученные, составляли разительный контраст с превосходным порядком и стройностью войск прусских. Фридрих, по окончании похода, чувствовал совершенное отвращение от хвастовства и беспорядочности австрийцев, и это имело значительное влияние на позднейшие его планы в отношении к Австрии. {85}
Евгений уже утратил пылкость молодости и не решался чрезмерно рисковать. Вместо того, чтобы воспользоваться невыгодным положением французов и с быстротой и решимостью напасть на них, союзные войска молча смотрели на их осаду Филиппсбурга. Наконец, крепость была взята неприятелем, и все надежды на великие подвиги для австрийцев окончательно разрушились.
Фридриху иногда приходили самые странные идеи в голову. Среди досуга и бездействия лагерной жизни ему пришло в голову, что сон есть ограничение жизни, потому что он останавливает ее деятельность. И вот он с несколькими товарищами, которых увлек своим парадоксом, вздумал воздерживаться от сна. Кофе служил противоядием против требований природы. Таким образом он не спал четыре дня подряд и едва не поплатился за свои опыты тяжкой болезнью.