Особенно его занимали главные философские идеи: общие права человечества, отношение конечного к бесконечному, временного к вечности, созданного к создателю, человека к Богу.
Для этого он заводил знакомство и связи с умнейшими проповедниками в Германии.
В 1736 году он слушал проповедь Бособра в Берлине, которая привела его в совершенный восторг. Он тотчас же пожелал сблизиться с Бособром и пригласил его к себе. Беседа с почтенным старцем очень увлекла его.
При прощании он обещал проповеднику взять его старшего сына к себе на воспитание. Вскоре потом Бособр умер, и Фридрих свято сдержал данное слово. {93}
Что казалось ему непонятным в богословии, Фридрих старался пояснить себе нравственной философией. В то время первое место между мыслителями занимал Вольф, выгнанный Фридрихом-Вильгельмом из Галле. Друзья указали Фридриху на Вольфа. Он велел перевести на французский язык его "Логику", "Нравственную философию" и "Метафизику".
Из этих-то источников получило направление его духовное бытие, которое впоследствии постоянно оставалось верным первым убеждениям.
Но природа создала Фридриха для деятельности политической, и потому он скоро должен был оставить для нее поприще своих философских исследований. Однако все его сочинения, не исторического содержания, трактуют о предметах исключительно философских.
Особенную привязанность Фридриха приобрел человек, который тогда стал во главе французских мыслителей и необычайной {94} энергией и силой души своей разливал новый свет над Европой: это был Вольтер.
Великое влияние Вольтера на современные умы, конечно, покоилось не на глубине знания, и еще менее на пламени вдохновения. Он купил себе первенство в ученом мире беспрерывной борьбой с идеями века, которые побеждал оружием мысли или насмешки. Он зажег факел истины и здравого смысла в темном царстве предрассудков и заблуждений; он выигрывал гибкостью своего ума и таланта, который с равной силой проявлялся во всех областях наук, искусств и беллетристики. Он сумел приблизить новые свои идеи к понятиям толпы, облекал их в остроумие и всю роскошь колорита, которая требовалась духом времени.
Все, что он писал, носило на себе печать практической жизни.
Фридрих с восхищением читал творения Вольтера. Наконец, в 1736 году он письменно обратился к сорокатрехлетнему автору с предложением своей царской дружбы. Между ними завязалась переписка, которая продолжалась сорок два года, до самой смерти Вольтера.
Фридрих слепо был предан Вольтеру. О портрете его, который висел у него в библиотеке над письменным столом, он говорил: "Эта картина, как Мемноново изображение, звучит под блеском солнца и оживляет дух того, кто только на нее взглянет".
Фридрих намеревался сделать роскошное издание "Генриады" Вольтера и украсить ее картинками Кнобельсдорфа. Но намерение его не исполнилось.
-- Одна мысль "Генриады, -- говорил он, -- стоит целой "Илиады" Гомера.
Вот до чего доходило его пристрастие к Фернейскому философу.
Фридрих отправил Кнобельсдорфа посланником к Вольтеру, для поднесения ему своего портрета. Вольтер взамен прислал ему некоторые свои сочинения, которые не дерзал еще выпустить в свет.
Фридрих сохранял рукописи, как величайшую драгоценность, и называл их своим золотым руном.
Время, прожитое Фридрихом в Рейнсберге, было, так сказать, временем его приготовления к высокому призванию. {95}
Кроме мелких стихотворений, написанных им в эту эпоху, особенно замечательны два рассуждения: "Взгляд на настоящее состояние государственной системы в Европе" и "Антимакиавеллизм".
В первом Фридрих рассматривает критическое положение Европы, вследствие союза Франции с Австрией. Он показывает, какие важные последствия должны произойти от стремления Франции к расширению своих пределов, и Австрии -- к преобладанию над Германией, если другие державы не будут развивать новых сил для соблюдения политического равновесия. Он заключает трактат свой выводом, что слабость государей происходит только от незнания собственных сил и средств и от ложной мысли, что народы существуют для них, а не они для народов. Этому убеждению сам Фридрих остался верным до последней своей минуты. Фридрих хотел напечатать свое рассуждение в Англии, но потом раздумал, и оно явилось в свет в полном собрании его сочинений, изданном через несколько лет после его смерти. {96}