Как государственный человек, Гракх допустил огромную ошибку: он совершенно упустил из виду одно обстоятельство, не имеющее большого значения, если рассматривать вопрос принципиально, но чрезвычайно важное, раз принималось практическое решение: он не понимал, что, когда Рим стал уже мировою державою, нельзя было вводить многое из того, что мог применять в своем внутреннем устройстве Рим, когда был еще небольшою общиною. Гракх упустил из виду, что одно значение, один характер имели решение народного собрания в Риме, когда оно состояло из граждан, которые сами почти непрерывно несли тягость борьбы, необходимой для укрепления государства,- и что другое дело было в его время, когда вопросы решала толпа, в которой люди достаточно развитые и образованные бесследно были затеряны, толпа, доступная самым низменным побуждениям, так как в ней под именем гражданства действовали люди, случайно нахватанные с городских площадей. И когда этим людям он вздумал предоставить возможность решать труднейшие вопросы, да еще обращать в свою личную пользу результаты трудов и бережливости многих поколений, тогда, сам того не сознавая, он вступил на тот путь, который мог вести никак не к развитию народной свободы, а к деспотизму или, в лучшем случае, к монархии. Всего этого Тиберий Гракх совершенно не понимал: он думал, что ведет народ к свободе, когда дело шло уже явно к монархии, и если он, как это, по-видимому, и было, вовсе и не мечтал о царской власти, то это не заслуга его, а, скорее, вина, так как это свидетельствует, что во всей глубине того вопроса, который он ставил, он не понимал. Впрочем, против попытки провести даже и такой закон у римского правительства были и способы, и привычка бороться законным путем, и Гракх навлек против себя ненависть и погиб не потому, что внес опасное для аристократии предложение, а потому, что, проводя его, он не остановился пред насилием над трибуном, т. е. пред явно революционными средствами, пред явным попранием других законов.
С гибелью Тиберия Гракха дело его не погибло. Группа аристократов, сочувствовавших его планам, энергично продолжала работу комиссии: в течение 4 или 5 лет не менее 75 000 человек получили вновь участки земли и внесены были в списки граждан. Комиссия действовала не только беспощадно, но, можно сказать, агитаторски: все споры разрешались всегда против крупных владельцев. Наконец, когда комиссия добралась до земель, находившихся в пользовании не римлян, а латинов, и стала их раздавать только римским гражданам, это вызвало столь сильное раздражение среди союзников, и без того тяготившихся своим неполноправным положением, что Сципион Эмилиан счел долгом вмешаться в дело: когда к нему обратились некоторые латинские общины с просьбою о защите, под его влиянием народное собрание в 129 г. приостановило действия комиссии. Сципион должен был сделать в сенате доклад по земельному вопросу – и утром того дня Сципион был найден задушенным в своей постели. Несомненно, это была месть партии Гракхов, но кто именно убил первого государственного человека своего времени, одного из лучших сынов Рима,- осталось навсегда неизвестным. Всю свою жизнь, на поле брани и в сенате, Сципион бескорыстно и самоотверженно служил Риму, и в своей скромной спальне этот благороднейший гражданин так же умер за родину, как если бы он пал под стенами Карфагена…
Со смертью Сципиона возобновились смуты и борьба. Один из первых городов Италии по своей торговле, Фрегеллы, поднял в 124 г. даже открытое восстание, оно, впрочем, было быстро подавлено и город разрушен.
На политическую арену теперь выступил младший брат Тиберия Гракха, Гай (153-121). Это был человек выскоодаренный, с умом истинно государственным, с энергичным, страстным темпераментом – и всю свою душу вложил он в борьбу, преследуя две одинаково поглощавшие его цели: отомстить ненавистному правительству, сгубившему его брата, и возродить отечество новою конституциею.