Читаем История Жака Казановы де Сейнгальт. Том 1 полностью

Он спрашивает меня, как я добился того, чтобы войти в его свиту, и я рассказываю ему с наибольшей искренностью обо всем, начиная с моего приезда в Марторано. Посмеявшись над тем, что я рассказал ему об епископе, он сказал, чтобы я не старался разговаривать с ним по-тоскански и говорил на венецианском диалекте, а он отвечал бы мне так, как говорят в Болонье. Я наговорил ему так много разного, что он сказал, что я доставлю ему удовольствие всякий раз, как буду к нему приходить. Я попросил разрешения читать все запрещенные книги, и он дал мне на это благословение, говоря, что пошлет его мне в письменной форме; но он об этом забыл. Бенедикт XIV был ученый, добросердечный и очень любезный человек. Второй раз я говорил с ним на вилле Медичи. Он подозвал меня к себе и, прогуливаясь, говорил о пустяках. Его сопровождали кардинал Аннибал Альбани и венецианский посол.

Приблизился скромного вида человек, понтифик спросил его, что он хочет, человек тихо ответил, и папа, выслушав, сказал, вы правы, ступайте с Богом. Он дал ему свое благословение, человек печально отошел, и папа продолжил свою прогулку. Этот человек, – говорю я Святому Отцу, – не был доволен ответом Вашего Святейшества.

– Почему?

– Потому что, видимо, он уже обращался к Богу, прежде чем говорить с вами, и вы, как было слышно, направили его туда снова, он чувствует себя отправленным, как говорит пословица, от Ирода к Пилату.

Папа усмехнулся, и двое, находившихся с ним, – тоже, и я остался один серьезным.

– Я не могу, – говорит папа, – ничего сделать без помощи бога.

– Это правда, но этот человек знает, что Ваше Святейшество его премьер-министр; так что вы можете себе представить смущение, в котором он в пребывает в настоящее время, будучи отправлен обратно к хозяину. У него не остается другого ресурса, как подавать деньги римским нищим. За тот грош, что он им даст, они все будут просить за него бога. Они увеличат его кредит. Я полагаюсь только на Ваше Святейшество, поэтому прошу вас облегчить мне эту жару, опаляющую мне глаза, и мешающую мне есть постное.

– Ешьте скоромное.

– Пресвятой отец. Ваше благословение.

Он мне дает его, говоря, что он не освобождает меня от постов. В тот же вечер я услышал на ассамблее кардинала изложение всего диалога между папой и мной. После этого все захотели со мной разговаривать. Я был польщен тем, что кардиналу Аквавива это было приятно, и он тщетно это скрывал.

Я не пренебрег мнением аббата Гама. Я отправился к г-же Г. в общее для всех время. Я увидел ее, я увидел ее кардинала и много других аббатов; но я думал, что остался незамеченным, потому что мадам не удостоила меня взглядом, и никто не сказал мне ни слова. Через полчаса я ушел. Через пять-шесть дней после этого она сказала мне в благородной и изящной манере, что видела меня в своей приемной.

– Я не знал, что имел счастье быть замеченным мадам.

– О! Я замечаю все. Мне сказали, что вы умны.

– Если те, кто это сказал вам, мадам, в этом понимают, вы сообщаете мне хорошую новость.

– Да, они в этом разбираются.

– Но если они никогда со мной не говорили, они не могли этого заметить.

– Это так. Приходите ко мне.

У нас составится кружок. Кардинал С.К. сказал мне, что когда мадам говорила со мной по-французски, хорошо или плохо, но я должен был ответить на том же языке. Политик Гэна сказал мне, между прочим, что мой стиль слишком резок, и при длинных фразах я утомляю.

Выучившись в достаточной мере французскому, я больше не брал уроков. Только упражнение должно было дать мне знание языка. Я заходил к донне Лукреции несколько раз по утрам и ходил вечером к отцу Жоржи. Он знал о моей поездке в Фраскати и не находил оснований для нарекания.

Через два дня после своего рода приказа посещать ее, отданного мне маркизой, я вошел в ее зал. Заметив сразу меня, она послала мне улыбку, которую я счел долгом вернуть вместе с реверансом, но это все. Через четверть часа она села играть, и я пошел обедать. Она была хороша и влиятельна в Риме, но я не мог заставить себя перед ней пресмыкаться.

К концу ноября жених донны Анжелики пришел ко мне вместе с адвокатом, чтобы пригласить провести день и ночь у него в доме в Тиволи, в той же компании, которую я принимал во Фраскати, и я с удовольствием согласился, потому что со дня святой Урсулы ни разу не улучил момента побыть наедине с донной Лукрецией. Я обещал быть у донны Сесилии в своем экипаже на рассвете указанного дня. Надо было выехать очень рано, потому что Тиволи находится в шестнадцати милях от Рима, и потому, что для осмотра большого количества тамошних достопримечательностей требовалось много времени. Чтобы остаться на ночь, я попросил разрешения у самого кардинала, который, выслушав, с кем я еду, ответил, что я прекрасно делаю, воспользовавшись возможностью осмотреть чудеса этого известного места в прекрасной компании.

Перейти на страницу:

Похожие книги

10 гениев науки
10 гениев науки

С одной стороны, мы старались сделать книгу как можно более биографической, не углубляясь в научные дебри. С другой стороны, биографию ученого трудно представить без описания развития его идей. А значит, и без изложения самих идей не обойтись. В одних случаях, где это представлялось удобным, мы старались переплетать биографические сведения с научными, в других — разделять их, тем не менее пытаясь уделить внимание процессам формирования взглядов ученого. Исключение составляют Пифагор и Аристотель. О них, особенно о Пифагоре, сохранилось не так уж много достоверных биографических сведений, поэтому наш рассказ включает анализ источников информации, изложение взглядов различных специалистов. Возможно, из-за этого текст стал несколько суше, но мы пошли на это в угоду достоверности. Тем не менее мы все же надеемся, что книга в целом не только вызовет ваш интерес (он уже есть, если вы начали читать), но и доставит вам удовольствие.

Александр Владимирович Фомин

Биографии и Мемуары / Документальное
Актерская книга
Актерская книга

"Для чего наш брат актер пишет мемуарные книги?" — задается вопросом Михаил Козаков и отвечает себе и другим так, как он понимает и чувствует: "Если что-либо пережитое не сыграно, не поставлено, не охвачено хотя бы на страницах дневника, оно как бы и не существовало вовсе. А так как актер профессия зависимая, зависящая от пьесы, сценария, денег на фильм или спектакль, то некоторым из нас ничего не остается, как писать: кто, что и как умеет. Доиграть несыгранное, поставить ненаписанное, пропеть, прохрипеть, проорать, прошептать, продумать, переболеть, освободиться от боли". Козаков написал книгу-воспоминание, книгу-размышление, книгу-исповедь. Автор порою очень резок в своих суждениях, порою ядовито саркастичен, порою щемяще беззащитен, порою весьма спорен. Но всегда безоговорочно искренен.

Михаил Михайлович Козаков

Биографии и Мемуары / Документальное
Идея истории
Идея истории

Как продукты воображения, работы историка и романиста нисколько не отличаются. В чём они различаются, так это в том, что картина, созданная историком, имеет в виду быть истинной.(Р. Дж. Коллингвуд)Существующая ныне история зародилась почти четыре тысячи лет назад в Западной Азии и Европе. Как это произошло? Каковы стадии формирования того, что мы называем историей? В чем суть исторического познания, чему оно служит? На эти и другие вопросы предлагает свои ответы крупнейший британский философ, историк и археолог Робин Джордж Коллингвуд (1889—1943) в знаменитом исследовании «Идея истории» (The Idea of History).Коллингвуд обосновывает свою философскую позицию тем, что, в отличие от естествознания, описывающего в форме законов природы внешнюю сторону событий, историк всегда имеет дело с человеческим действием, для адекватного понимания которого необходимо понять мысль исторического деятеля, совершившего данное действие. «Исторический процесс сам по себе есть процесс мысли, и он существует лишь в той мере, в какой сознание, участвующее в нём, осознаёт себя его частью». Содержание I—IV-й частей работы посвящено историографии философского осмысления истории. Причём, помимо классических трудов историков и философов прошлого, автор подробно разбирает в IV-й части взгляды на философию истории современных ему мыслителей Англии, Германии, Франции и Италии. В V-й части — «Эпилегомены» — он предлагает собственное исследование проблем исторической науки (роли воображения и доказательства, предмета истории, истории и свободы, применимости понятия прогресса к истории).Согласно концепции Коллингвуда, опиравшегося на идеи Гегеля, истина не открывается сразу и целиком, а вырабатывается постепенно, созревает во времени и развивается, так что противоположность истины и заблуждения становится относительной. Новое воззрение не отбрасывает старое, как негодный хлам, а сохраняет в старом все жизнеспособное, продолжая тем самым его бытие в ином контексте и в изменившихся условиях. То, что отживает и отбрасывается в ходе исторического развития, составляет заблуждение прошлого, а то, что сохраняется в настоящем, образует его (прошлого) истину. Но и сегодняшняя истина подвластна общему закону развития, ей тоже суждено претерпеть в будущем беспощадную ревизию, многое утратить и возродиться в сильно изменённом, чтоб не сказать неузнаваемом, виде. Философия призвана резюмировать ход исторического процесса, систематизировать и объединять ранее обнаружившиеся точки зрения во все более богатую и гармоническую картину мира. Специфика истории по Коллингвуду заключается в парадоксальном слиянии свойств искусства и науки, образующем «нечто третье» — историческое сознание как особую «самодовлеющую, самоопределющуюся и самообосновывающую форму мысли».

Р Дж Коллингвуд , Роберт Джордж Коллингвуд , Робин Джордж Коллингвуд , Ю. А. Асеев

Биографии и Мемуары / История / Философия / Образование и наука / Документальное