Читаем История Жака Казановы де Сейнгальт. Том 1 полностью

Урок провела Барбарукка, потому что ее отец был очень болен. При моем уходе она положила мне в карман письмо и сразу убежала, чтобы не дать мне времени для отказа. Она была права, потому что я бы так и сделал. Письмо было адресовано мне и полно самых живых изъявлений благодарности. Она просила меня дать знать ее любовнику, что ее отец с ней говорил, и она надеется, что к моменту своего выздоровления он наймет другую прислугу. Она закончила, заверив меня и мне пообещав, что никогда меня не скомпрометирует.

Болезнь, которая вынудила ее отца оставаться в постели в течение двенадцати дней, привела к тому, что именно она давала мне уроки. Она заинтересовала меня, заставив по-новому взглянуть на красивую девушку. Это было чистое чувство жалости, и я был польщен, ясно видя, что она высоко его оценила. Никогда ее глаза не останавливались на моих; никогда ее рука не встречалась с моей, я никогда не видел в ее наряде ни малейшего признака старания сделать мой визит приятным. Она была красива, и я знал, что она чувствительна, но эти знания отнюдь не снижали значения того, что я считал долгом чести и добросовестности, и я был рад, что она не считает меня способным воспользоваться своей осведомленностью о проявленной ею слабости. Ее отец, еще до своего выздоровления, прогнал свою служанку и нанял другую. Она попросила меня передать эту новость ее возлюбленному и сказать ему, что она надеется использовать эту новую служанку в их интересах, по крайней мере, ради возможности взаимной переписки. Когда я обещал передать ему эту новость, она взяла мою руку и поцеловала ее. Сказав о желании передать ему поцелуй, она покраснела и отвернулась. Мне это понравилось. Я передал новость ее любовнику, он нашел способ поговорить с новой служанкой, он сумел использовать ее в своих интересах, и я перестал участвовать в этой интриге, которая, как мне казалось, сулила очень дурные последствия, но зло уже было налицо.

Я редко заходил к дону Гаспару, потому что изучение французского языка мне мешало, но я ходил каждый вечер к отцу Жоржи; хотя, как мне казалось, он и не считал меня вполне монахом, но это создавало мне определенную репутацию. Я никогда с ним не болтал по пустякам, но не докучал ему. Мы критиковали без злословия, говорили о политике и литературе, я многому учился. Оставив обитель мудрого монаха, я шел в большую ассамблею кардинала, моего учителя, потому что был обязан это делать.

Почти на каждой ассамблее маркиза Г., увидев меня вблизи стола, за которым она играла, говорила мне пару слов по-французски, на что я отвечал по-итальянски, потому что, как мне казалось, не стоило смешить публику. Я оставляю за читателем возможность понимания моего странного чувства. Я находил ее очаровательной, и я ее избегал, не из страха влюбился в нее, потому что мне, влюбленному в донну Лукрецию, это казалось невозможным, но из-за боязни, что она может влюбиться в меня или заинтересоваться мной. Было ли это скромностью или тщеславием? Пороком или добродетелью? Solvat Apollo. [79]

Она обратилась ко мне через аббата Гама, стоявшего рядом моего учителя, и кардинала C.К. Я представился, и она захватила меня врасплох вопросами по-итальянски, чего я никак не ожидал.

– Во Фраскати, – спросила она, – вам очень понравилось?

– Весьма, мадам. Я в жизни не видел ничего столь красивого.

– Но компания, с которой вы были, была еще более красивая, и очень галантной была ваша визави.

Я ответил только поклоном. Спустя минуту кардинал Аквавива мне ласково заметил:

– Вас удивляет, что об этом знают?

– Нет, монсеньор, но я удивлен, что об этом говорят. Я не думал, что Рим настолько мал.

– И чем дольше вы здесь остаетесь, – сказал С.К., – тем больше будете убеждаться, насколько он мал. Вы еще не ходили поцеловать подножие Святого Петра?

– Нет еще, монсеньор.

– Вы должны пойти, – сказал кардинал Аквавива.

Я ответил поклоном.

Аббат Гама сказал мне, выходя с ассамблеи, что я должен пойти, не откладывая, завтра.

– Вы приглянулись маркизе Г., я не сомневаюсь в этом, – сказал он.

– Сомневаюсь, потому что я никогда у нее не был.

– Вы меня удивляете. Она подзывает вас, она говорит с вами!

– Я пойду к ней вместе с вами.

– Я туда никогда не хожу.

– Но она с вами тоже говорила.

– Да, но… Вы не знаете Рим. Идите туда один. Вы должны туда пойти.

– Но она меня примет?

– Думаю, вы шутите. Речь не идет о том, чтобы о вас объявили. Вы войдете к ней, когда обе створки двери ее комнаты будут распахнуты. Вы увидите там всех тех, кто отдает ей честь.

– Она меня заметит?

– Не сомневайтесь в этом.

Назавтра я отправился в Монте Кавалло, и, прежде чем мне сказали, что я могу войти, пошел прямо в комнату, где находился папа, и он был один. Я целую святой крест на пресвятой туфле, он спрашивает меня, кто я такой, я говорю, он отвечает, что знает меня, и хвалит за то, что я имею счастье принадлежать свите столь важного кардинала.

Перейти на страницу:

Похожие книги

10 гениев науки
10 гениев науки

С одной стороны, мы старались сделать книгу как можно более биографической, не углубляясь в научные дебри. С другой стороны, биографию ученого трудно представить без описания развития его идей. А значит, и без изложения самих идей не обойтись. В одних случаях, где это представлялось удобным, мы старались переплетать биографические сведения с научными, в других — разделять их, тем не менее пытаясь уделить внимание процессам формирования взглядов ученого. Исключение составляют Пифагор и Аристотель. О них, особенно о Пифагоре, сохранилось не так уж много достоверных биографических сведений, поэтому наш рассказ включает анализ источников информации, изложение взглядов различных специалистов. Возможно, из-за этого текст стал несколько суше, но мы пошли на это в угоду достоверности. Тем не менее мы все же надеемся, что книга в целом не только вызовет ваш интерес (он уже есть, если вы начали читать), но и доставит вам удовольствие.

Александр Владимирович Фомин

Биографии и Мемуары / Документальное
Актерская книга
Актерская книга

"Для чего наш брат актер пишет мемуарные книги?" — задается вопросом Михаил Козаков и отвечает себе и другим так, как он понимает и чувствует: "Если что-либо пережитое не сыграно, не поставлено, не охвачено хотя бы на страницах дневника, оно как бы и не существовало вовсе. А так как актер профессия зависимая, зависящая от пьесы, сценария, денег на фильм или спектакль, то некоторым из нас ничего не остается, как писать: кто, что и как умеет. Доиграть несыгранное, поставить ненаписанное, пропеть, прохрипеть, проорать, прошептать, продумать, переболеть, освободиться от боли". Козаков написал книгу-воспоминание, книгу-размышление, книгу-исповедь. Автор порою очень резок в своих суждениях, порою ядовито саркастичен, порою щемяще беззащитен, порою весьма спорен. Но всегда безоговорочно искренен.

Михаил Михайлович Козаков

Биографии и Мемуары / Документальное
Идея истории
Идея истории

Как продукты воображения, работы историка и романиста нисколько не отличаются. В чём они различаются, так это в том, что картина, созданная историком, имеет в виду быть истинной.(Р. Дж. Коллингвуд)Существующая ныне история зародилась почти четыре тысячи лет назад в Западной Азии и Европе. Как это произошло? Каковы стадии формирования того, что мы называем историей? В чем суть исторического познания, чему оно служит? На эти и другие вопросы предлагает свои ответы крупнейший британский философ, историк и археолог Робин Джордж Коллингвуд (1889—1943) в знаменитом исследовании «Идея истории» (The Idea of History).Коллингвуд обосновывает свою философскую позицию тем, что, в отличие от естествознания, описывающего в форме законов природы внешнюю сторону событий, историк всегда имеет дело с человеческим действием, для адекватного понимания которого необходимо понять мысль исторического деятеля, совершившего данное действие. «Исторический процесс сам по себе есть процесс мысли, и он существует лишь в той мере, в какой сознание, участвующее в нём, осознаёт себя его частью». Содержание I—IV-й частей работы посвящено историографии философского осмысления истории. Причём, помимо классических трудов историков и философов прошлого, автор подробно разбирает в IV-й части взгляды на философию истории современных ему мыслителей Англии, Германии, Франции и Италии. В V-й части — «Эпилегомены» — он предлагает собственное исследование проблем исторической науки (роли воображения и доказательства, предмета истории, истории и свободы, применимости понятия прогресса к истории).Согласно концепции Коллингвуда, опиравшегося на идеи Гегеля, истина не открывается сразу и целиком, а вырабатывается постепенно, созревает во времени и развивается, так что противоположность истины и заблуждения становится относительной. Новое воззрение не отбрасывает старое, как негодный хлам, а сохраняет в старом все жизнеспособное, продолжая тем самым его бытие в ином контексте и в изменившихся условиях. То, что отживает и отбрасывается в ходе исторического развития, составляет заблуждение прошлого, а то, что сохраняется в настоящем, образует его (прошлого) истину. Но и сегодняшняя истина подвластна общему закону развития, ей тоже суждено претерпеть в будущем беспощадную ревизию, многое утратить и возродиться в сильно изменённом, чтоб не сказать неузнаваемом, виде. Философия призвана резюмировать ход исторического процесса, систематизировать и объединять ранее обнаружившиеся точки зрения во все более богатую и гармоническую картину мира. Специфика истории по Коллингвуду заключается в парадоксальном слиянии свойств искусства и науки, образующем «нечто третье» — историческое сознание как особую «самодовлеющую, самоопределющуюся и самообосновывающую форму мысли».

Р Дж Коллингвуд , Роберт Джордж Коллингвуд , Робин Джордж Коллингвуд , Ю. А. Асеев

Биографии и Мемуары / История / Философия / Образование и наука / Документальное