Два часа спустя я ее оставил, пообещав вернуться следующей ночью. Г-н де Брагадин направил в полдень отцу свое письмо. Тот ответил, что сам придет завтра в его дворец за распоряжениями. К полуночи я дал отчет обо всем моей дорогой К. К., которая сказала, что ее отец весьма заинтересовался, чего может хотеть от него г-н де Брагадин, с которым он до того ни разу не говорил. Неуверенность, опасения и ложная надежда обуревали нас в эти последние два часа, что мы провели вместе, делая наслаждения нашей любовью гораздо менее живыми. Я был уверен, что г-н К., вернувшись после того, как выслушал предложение г-на де Брагадин, будет говорить с дочерью, и, в ожидании этого, видел ее погруженной в тревогу, и сострадание, что она мне внушала, разрывало мне сердце, я не мог дать ей никакого совета, потому что не знал, какое решение примет ее отец; она должна была скрыть от него обстоятельства, которые наносили ущерб ее добродетели, и в то же время сказать правду о своем желании. В этих размышлениях я сожалел о своем решении, которое могло привести к слишком серьезным последствиям. Мне не терпелось порвать с жестокой неопределенностью, которая тяготила мне душу, и я удивлялся, видя, что К. К. менее беспокоится, чем я. Я был уверен, что увижу ее следующей ночью. Иное казалось мне невозможным.
На другой день после обеда г-н К. пришел к г-ну де Брагадин, и я там не показывался. Он ушел, проведя два часа с ним и его двумя друзьями, и я узнал, что он ответил то же, что сказала мне его жена, но с добавлениями, для меня еще более печальными. Он сказал им, что отправит свою дочь в монастырь на четыре года, которые она проведет там до своей свадьбы. Он закончил, сказав им, что, обладая в настоящее время значительным состоянием, мог бы уладить со мной вопрос. Я счел такой ответ удручающим, и, в душевном огорчении, не был удивлен, найдя маленькую дверь дома К. К. закрытой изнутри. Я вернулся к себе, ни жив ни мертв. Я провел двадцать четыре часа в сильнейшей растерянности, когда надо принять решение, и не знаешь, какое. Я полагал похищение делом трудным, и, поскольку П. К. находился в тюрьме, мне было трудно также сообщаться с моей женой, каковой я ее полагал в силу связи гораздо более сильной, чем та, что мы имели бы, подписав контракт перед лицом церкви и нотариуса.
Через день, ближе к полудню, я решился нанести визит м-м К., позвонив в парадную дверь ее дома. Спустилась служанка и сказала мне, что мадам уехала в деревню, и неизвестно, когда она вернется. В этот момент я почти потерял надежду. Все пути, чтобы добиться ясности, были отрезаны. Я старался показать безразличие, когда был с тремя моими друзьями, но тем более жаловался всем остальным. Надеясь что-нибудь узнать, я решил нанести визит П. К. в его тюрьме.
Удивленный тем, что меня видит, он изъявил мне самую большую признательность. Он говорил со мной о состоянии своих долгов. Он поведал мне сотню выдумок, которым я сделал вид, что поверил; он заверил меня в том, что выйдет из тюрьмы в течение десяти-двенадцати дней, и он попросил у меня прощения, что не вернет мне сотню цехинов, которые у меня одолжил, но сказал, что в свое время возвратит кредитоспособность векселю в двести цехинов, за который я поручился. Дав ему высказаться, я с холодным видом осведомился о состоянии дел. Он ничего не знал и полагал, что нет ничего нового; Он говорил мне, что напрасно я не захожу к его матери, где я могу увидеться с его сестрой. Я обещал ему туда наведаться, и, дав ему пару цехинов, ушел.
Я ломал голову в попытках найти способ узнать о положении К. К. Я представлял себе, что она несчастна, и, осознавая себя тому причиной, приходил в отчаяние. Я не мог ни есть, ни спать.
Два дня спустя после ухода г-на К., г-н де Брагадин и два его друга отправились в Падую, чтобы провести там месяц по случаю ярмарки Св. Антуана. Состояние моей души и моих дел не позволило мне сопровождать их. Я остался во дворце совсем один, но заходил туда только для сна. Я проводил все дни в игре, все время проигрывая, я продал или заложил все, что имел, и был повсюду должен; Я не мог надеяться ни на чью помощь, кроме моих верных друзей, но они были в Падуе, и гордость мешала мне им написать.
В этой ситуации, которая заставляла подумывать о самоубийстве (это было 13 июня, в день Св. Антуана), в момент, когда я брился, мой слуга объявил мне о пришедшей женщине. Она вошла с корзиной и письмом в руке. Она спросила меня, тот ли я человек, чье имя обозначено на адресе. Я вижу отпечаток визитки, что я дал К. К. Я чуть не упал замертво. Чтобы успокоиться, я говорю женщине, чтобы подождала, пока я кончу бриться, но рука моя дрожит. Я откладываю бритву, поворачиваюсь спиной к женщине, распечатываю и читаю следующее: