– Я приготовила ужин, как вы приказали, и потратила более десяти паоли, как вы убедитесь и возместите мне, потому что я бедная женщина; но представьте, пожалуйста, мое расстройство, когда я вижу, что проходят часы, затем еще часы, а вы не появляетесь. Я отправила моего сына в полночь к Ваннини, чтобы узнать о вас новости, и вообразите себе мое горе, – ведь я мать, – когда мой сын возвращается и говорит, что о вас ничего не знают в вашей гостинице. Я ночью не прилегла и утром обратилась к властям с жалобой, что вы украли мою дочь, и с просьбой, чтобы послали за вами и заставили ее вернуть; но угадайте, что было: надо мной посмеялись и сказали, что я не должна была позволять ей уходить с вами без меня. Вы видите, что за клевета!
– Клевета, – говорит ла Кортичелли.
– Разумеется, потому что это все равно, что сказать мне, что я как бы согласилась на это похищение, чего эти тупицы не могут предположить, так как если бы я согласилась, я не обратилась бы к ним с просьбой о правосудии. Затем я пошла к доктору Ваннини, где застала вашего лакея, который заверил меня, что вы направились в Болонью, где я вас найду, если хочу следовать за вашим экипажем, и вы, надеюсь, оплатите то, о чем я договорилась с возчиком. Но позвольте вам сказать, что то, что вы сделали, выходит за рамки шутки.
Я ей посочувствовал, заверив, что я все оплачу. Мы отправились на следующий день и прибыли в Болонью рано утром, я поселился там вместе с ла Кортичелли, отправив слуг в гостиницу, куда приходил есть со всей семьей. Я жил там восемь дней, в течение которых эта маленькая сумасшедшая, у которой было полно друзей в ее духе, доставляла мне столько изысканных развлечений, что я вздыхаю всякий раз, когда вызываю их в моей старой памяти. В Италии есть города, где можно найти все те удовольствия, которые чувственный мужчина найдет в Болонье, но он не найдет их там ни столь легко, ни столь свободно, ни так задешево. Помимо этого, там прекрасно едят и пьют, гуляют под аркадами и находят вдосталь ума и учености. К сожалению, то ли от воздуха, то ли от воды или от вина, там, бывает, подхватывают чесотку, что вызывает в Болонье желание чесаться, что не так безобидно, как может показаться, хотя зуд и терпимый. Дамы, принципиально, в месяце марте обнажают свои пальцы, чтобы почесывать себе руки с очаровательной грацией.
Я оставил ла Кортичелли к середине поста, пожелав ей также доброго пути, потому что она уезжала в Прагу, где ее ангажировали на год как вторую танцовщицу. Я пообещал ей заехать за ней и отвезти ее с собой в Париж, вместе с ее матерью. Читатель увидит, каким образом я сдержал слово.
Чисто мой каприз заставил меня остановиться в Модене, куда я прибыл в тот же день. Я вышел на другой день, чтобы пойти посмотреть афиши, вернулся пообедать и увидел какого-то невежду, который приказал мне от имени правительства продолжить мой вояж не позднее чем завтра. Я вызвал хозяина и попросил повторить приказ в его присутствии. Затем я сказал, что я слышал. Он ущел.
– Кто этот человек, – спросил я у хозяина.
– Это сбир.
– И правительство направило ко мне сбира?
– Тот, кто его направил, это не кто иной, как барджелло (шеф полиции).
– Барджелло, значит, и есть правитель Модены? Позор.
– Позор! Молчите! Вся знать к нему обращается. Он содержатель оперы; самые важные сеньоры приходят к его столу и благодаря этому пользуются его дружбой.
– Но почему этот сеньор Барджелло изгоняет меня из Модены?
– Я этого не знаю. Пойдите, поговорите с ним. Он приличный человек.
Вместо того, чтобы пойти к этому Ж. Ф., я пошел повидаться с аббатом
– Что я могу сделать? – спросил я его.
– Уехать, потому что этот человек может доставить вам гораздо большие неприятности.
– Я уеду. Но не могли бы вы оказать мне любезность объяснить основания для этого странного поступка?
– Приходите сюда вечером.
Вечером аббат сказал мне, что барджелло, увидев в списке новоприбывших мою фамилию, догадался, что я тот самый Казанова, который бежал из Пьомби, и, поскольку одна из его обязанностей состоит в том, чтобы оберегать город от проникновения дурных личностей, позаботился о том, чтобы заставить меня уехать.
– Я удивлен, – сказал я ему, что, рассказывая мне эту историю, вы не стыдитесь за герцога Моденского. Какая гнусность! Насколько здешняя полиция действует вопреки доброй морали и даже благу государства!
На следующий день, когда я садился уже в свой экипаж, некий человек двадцати пяти-тридцати лет, крепкий, высокого роста, по виду головорез, отозвал меня в сторонку для разговора.