— Ладушки! Молчать на эту тему нельзя. Думаю, я тебя наведу на мысль, почему забодали твой материал.
— Ну?
— Бьюсь об оклад! Похоже, ты раскрыл какую-то военную тайну.
— О заклад, Филя! Какие тайны?
— На всех военных картах эта часть моря, должно быть, по-прежнему заминирована с Первой мировой войны…
— Ну?
— А ты разминировал, и… в газету понес — печатайте!
— Не пойму я тебя.
— Чего тут не понимать? Не соображаешь? На вражьих лоциях в НАТО — «заминировано», а у тебя: «открытый фарватер — мин нет, добирайтесь, дорогие наши враги, на своих боевых кораблях прямым курсом до Риги и бомбите нас в хвост и гриву». Теперь яснец, что полный песец? — он откинулся на спинку металлического стула и хитро уставился на меня. — Исправишь меня на матерный лад?
— Да ну тебя, Филя! Тебе бы в цензоры пойти! — поразился я логике линотиписта.
— Я по дядиному следу не хожу.
— Гутманис? — стал я в уме перебирать таблички на входных дверях в Главлит.
— Он у меня на латышском языке. И по материнской линии. Янис Францевич Лацис.
— А-а… Есть такая табличка! — вспомнил я.
— То-то и оно, милый мой писатель на военную тему! — и в назидание процитировал:
— Кто написал? — поперхнулся я.
— Сам сочинил! — горделиво ответил ПростоФиля. — У меня не только редакторская жилка, старик. Я и писать самостоятельно могу, когда грамотный.
— Чего же Рутке стихи не слагаешь?
— Вернется — сложу.
— А куда она подевалась?
— Умахнула на дачу своей тети, у которой остановилась. В Дзинтари. Говорит, смеяться над ней будут в Одессе, если вернется без загара.
— А над тобой?
— Фак каналья!
— Вахканалия, Филя?
— Она самая! Меня в Одессу еще не зовут женихаться. А здесь надо мной тоже есть кому посмеяться.
Мы и посмеялись. Каждый над собой и своими проблемами.
Из автобиографии Сергея Эйзенштейна:
«Не могу похвастать происхождением. Отец не рабочий. Мать не из рабочей семьи. Отец архитектор и инженер. Интеллигент. Своим, правда, трудом пробился в люди, добрался до чинов. Дед со стороны матери хоть и пришел босой в Питер, но не трудом пошел дальше, а предпочел предприятием — баржи гонял и сколотил дело. Помер. Бабка — «Васса Железнова». И рос я безбедно и в достатке. Это имело и свою положительную сторону: изучение в совершенстве языков, гуманитарные впечатления от юности. Как это оказалось все нужным и полезным не только для себя, но — сейчас очень остро чувствуешь — и для других!»
В отличие от Сергея Эйзенштейна, я своим происхождением мог похвастать.
Мой папа Арон Гаммер, прирожденный музыкант и композитор, был еще заодно и потомственным жестянщиком. Это, если внимательно вчитываться в автобиографию великого маэстро экрана открывало широкие горизонты в стране победившего пролетариата.
Но жили мы с маэстро в разные, по сути дела, исторические эпохи. И от моего «преимущества», каким оно имело возможность казаться в двадцатых годах, остались лишь рожки да ножки в шестидесятых.
То же самое, но гораздо раньше, произошло и с папиным «преимуществом».
В тридцатых оно создавало видимость, что ему, рядовому рабочему, предоставлено партией и правительством право стать — параллельно с перевыполнением плана! — и народным еврейским композитором, автором разрешенных в ту пору для исполнения фрейлехсов. А с началом борьбы с безродными космополитами и убийством в 1948-ом году Соломона Михоэлса это «преимущество» показало ему оскал саблезубого тигра.
Но прежде, еще до войны, все было иначе: в Одессу, на улицу Среднюю, 35, по папиному адресу пришло письмо, сулящее фантастические перспективы. И откуда? Из белокаменной столицы. Точнее? Из московской студии грамзаписи. Открываем конверт. И? Лопни мои глаза! — официальный бланк, с адресом, телефоном. В нем сообщение, отпечатанное на машинке: пластинка с вашими фрейлехсами принята к изданию, выйдет в свет в декабре 1941 года.
Может быть, по этой оптимистической причине мой папа Арон Гаммер заодно с письмом сохранил и вырезку из новогоднего номера газеты «Правда», своего рода гороскоп на ближайшее, украшенное первой пластинкой будущее. Сегодня это пожелтевший, истлевающий от прикосновения пальцев клочок бумаги — труха трухой.
Редакционная статья газеты «Правда» от 31 декабря 1940 года: «…1941 год будет четвертым годом третьей Сталинской Пятилетки. Поэтому, вступая в 1941 год, который станет годом еще более гигантских достижений нашей социалистической экономики, советские люди смотрят в будущее с радостью и с полной уверенностью…»
Бойко написано, но вилами по воде.