Тошка даже зажмурилась, так кольнули ее эти слова, и сжала губы. Слезы готовы были хлынуть у нее из глаз, но она проглотила их, задыхаясь от острой душевной боли. Она подмела метлой к куче рассыпавшуюся кукурузу, насыпала мерку зерна и оглянулась на Ивана. Иван в это время, ругаясь, гнал с гумна соседского поросенка. Старуха, вытирая личико Пете, повернулась к сыну.
— Опять пропал где-то! — закричала она. — А тут помочь некому.
— Я помогу! — послышался сзади нее чей-то голос.
Старуха выпустила ребенка и выпрямилась.
— Или́я, да ты ли это? Как ты во двор прошел?
— Через задворки тетки Дины. Есть у меня одно дельце к Ванё, — ведь целое лето не виделись.
Тошка перестала мести, улыбнулась из вежливости и, кивнув, сказала:
— Добро пожаловать.
Старуха метнула на них пронзительный взгляд и прошипела тихо:
— Откуда он приперся, этот Вылюоловский бродяга!
Но сразу же улыбнулась и подошла к нему:
— Ну, добро пожаловать! Как живете дома, Илийко, что делаете, все ли живы-здоровы, с детишками все ладно ли?
— Что им делается? Играют.
— Дай боже, чтобы все ладно было. А наш сейчас чуть не убился. Я говорю снохе: не трожь его, пускай играет, да ведь с ребятами всегда так — где у них игра, там и беда…
Но Илия не слушал старухиной воркотни. Он что-то ответил ей, отодвинул в сторону тяжелый мешок и пошел навстречу Ивану. Иван покраснел от беготни, дышал тяжело и быстро. Приятели сначала разговаривали громко, мало-помалу удаляясь, и, наконец, стали шептаться в сторонке. Старуха, как ни напрягала слух, не расслышала ни словечка. Но она не сомневалась в том, что говорят они о чем-то дурном, и то и дело бросала злые взгляды на широкую спину Илии. Иван стоял лицом к матери, и, как ни старался спрятаться за приятеля, видно было, как он пугливо моргает, отрицательно качая головой. Илия размахивал руками, и его широкие плечи так и ходили под тесной полинявшей рубашкой. Время от времени он тыкал пальцем в сторону Ивана и, как будто угрожая, убеждал его в чем-то. Старуха дрожала от огорчения, злобы, страха. Ей хотелось подбежать к собеседникам, выругать их и прекратить этот разговор. Наконец Иван кивнул — должно быть, согласился на что-то.
— Так! — сказал Илия и хлопнул его по плечу, глядя на его осунувшееся лицо. — Теперь давай перетащим кукурузу.
— Не надо, если тебя самого работа ждет… Много ли ее, кукурузы-то? Я и один перенесу… Не велико дело…
— Никакой у меня работы нет, помогу, — отозвался Илия.
Он ощупал полный мешок, скрутил его конец и, крякнув: «Хай, хоп!» — взвалил ношу на спину.
Работая, Илия шутил, поддразнивал других, смеялся. Он знал, что этим людям не до смеха, но именно потому старался их немного развлечь. В этом доме он чувствовал себя своим человеком. Правда, так было только при жизни Минчо. Теперь же все тут всегда сидели как на иголках, смотрели друг на друга подозрительно, а Тошка решалась улыбнуться не раньше, чем старуха усмехалась уголком губ. Иван выглядел каким-то запуганным, а в глазах старухи горел нехороший огонек. Илия слышал о ссорах и дрязгах в их семье, но думал, что все это уже прошло и миновало.
Тошка как ни сдерживалась, а все-таки немножко дала себе волю — ведь душа ее изголодалась по шуткам и смеху. Но как только она открыла рот, ее сразил злобный взгляд из-под черного платка.
— Так! Так! Показала-таки свои рога! — ворчала себе под нос старуха. — Только и остается, что подмигнуть ему. Дойдет и до этого, если еще немножко языки почешут…
Иван поднял последний мешок. Старуха перекрестилась и опустила руки.
— Дай, господи, живыми-здоровыми будущего года дождаться… да чтоб он урожайный был…
Илия и Тошка молча глядели в землю. Иван вернулся и, прислонившись к веялке, зажег цигарку. Только тогда Илия словно вспомнил слова старухи.
— Плохой нынче год выдался, — сказал он.
— И год плохой и цены плохие, — вздохнул Иван. — Дед Петко Кошунтия уверял, что кризис — это божья кара.
— Все от бога, — вставила старуха, покачав головой.
— Кризис от войны! — резко возразил Илия и повернулся к Ивану. — Помнишь, в прошлом году? Дед Толю рассказывал в Митошевой корчме, что господь явился ему во сне и сказал: «Кризис пройдет, если вы пожертвуете в церковь полиелей да заколете теленка на святую Петку…» Тут Минчо встрял в разговор и принялся все объяснять деду. Слово за слово, сцепился с Тракевым. Да как начали они горло драть, матушки мои, как взялись друг друга шпынять! Тракев — учитель, знает много, а не выдержал, сдался. «Ученый, да правда не на твоей стороне», — стали ему говорить люди. Тут и я увидел, что за человек Минчо… Скольких людей он уму-разуму научил…
— Научил… — неопределенным тоном проворчала старуха и низко надвинула на глаза черный платок.
Тошка отбежала в сторону, закрыла лицо передником и всхлипнула. Приятели переглянулись. «Зачем ты?» — упрекнул Иван Илию глазами. «И сам не знаю», — виноватым взглядом ответил тот и в смущении принялся перебирать бахрому на своем кушаке.