Часть V. (1602–1606 годы)
Глава 28
Последние десять лет шестнадцатого столетия Ролло Фицджеральд прожил как в угаре, обуянный разочарованием и гневом. Все, ради чего он трудился, оказалось пшиком и пошло прахом. Англия сделалась еще более протестантской, чем была прежде. Он думал, что растратил жизнь понапрасну.
А потом, на рубеже столетий, он вдруг почувствовал, что надежда есть.
Когда наступило новое столетие, королеве Елизавете было шестьдесят шесть. В этом почтенном возрасте она выглядела осунувшейся, бледной и какой-то потерянной. Отказывалась обсуждать будущее и своим указом признала государственной изменой любые разговоры о том, кто наследует ей на английском престоле. «Люди всегда поклоняются восходящему солнцу, а не закатному», — говаривала она — и нисколько не ошибалась. Невзирая на королевский запрет, по всей стране ползли слухи о том, что случится, когда Елизавета умрет.
Поздним летом 1602 года Ролло в замке Тайн навестил гость из Рима — Ленни Прайс, учившийся с Ролло в Английском коллеже в семидесятых годах прошлого века. Былой розовощекий юнец превратился в седого, умудренного годами мужчину пятидесяти пяти лет.
— У матери-церкви есть для вас поручение, — сказал он. — Мы хотим, чтобы вы отправились в Эдинбург.
Они стояли на крыше одной из замковых башен. Внизу расстилались поля, а вдалеке проступало Северное море.
Сердце Ролло забилось чаще при этих словах. Шотландией правил король Джеймс Шестой, сын Марии Стюарт.
— Поручение? — переспросил он.
— У королевы Елизаветы нет наследника, — объяснил Ленни. — Все три ребенка Генриха Восьмого оказались бездетными. Так что именно король Джеймс, скорее всего, наследует Елизавете на английском троне.
Ролло кивнул.
— Он даже написал книгу о своих правах на трон. — Джеймс истово верил в силу написанного слова: полезная вера для правителя малой и бедной страны вроде Шотландии.
— Он трезво оценивает свои возможности и ищет поддержки. В Риме считают, что сейчас самое время добиться от него нужных нам обещаний.
Ролло ощутил прилив надежды, но заставил себя мыслить трезво.
— Его мать была католичкой, но сам Джеймс — не католик. Его забрали у Марии годовалым младенцем и с тех пор ежедневно травили протестантским ядом.
— Вы кое-чего не знаете, — заметил Ленни. — Об этом вообще мало кому известно. Прошу никому не передавать. — Хотя на крыше они были одни, Прайс понизил голос: — Супруга Джеймса — католичка.
Ролло был потрясен.
— Анна Датская, королева Шотландии — католичка? Но ее же воспитывали в протестантстве!
— Господь направил к ней верного человека, и она узрела свет истины.
— То есть ее обратили?
Ленни прошептал:
— Она вернулась в лоно матери-церкви.
— Слава Всевышнему! Это же все меняет!
Прайс вскинул руку, предостерегая от поспешных выводов.
— По нашему мнению, она вряд ли сумеет обратить своего мужа.
— Он что, не любит ее?
— Трудно сказать. Наши лазутчики в Шотландии уверяют, что эти двое относятся друг к другу довольно тепло. Кроме того, у них трое детей. Но поговаривают, что Джеймс — извращенец.
Ролло вопросительно приподнял бровь.
— Расположен к молодым людям, — пояснил Ленни.
Ролло брезгливо скривился. Впрочем, даже среди священников такие извращенцы встречались нередко, хотя любовь мужчины к другим мужчинам признавалась смертным грехом.
— Джеймс знает, что его жена обратилась в католичество, и смирился с этим, — продолжал Ленни. — Не стоит ожидать, что он вернет Англию в истинную веру, однако мы вправе рассчитывать на веротерпимость.
Ролло моргнул. Это слово было ему ненавистно. Для него оно было неразрывно связано с упадком, ересью, вероотступничеством. До чего мы дожили, подумалось ему, если уже католическая церковь говорит о веротерпимости.
Ленни не обратил внимания на гримасу собеседника.