Гермиона была счастлива. Она раз за разом проживала счастливые моменты в своей голове. Раз за разом вращалась в воспоминаниях, которые стали ее клеткой. Лишь раз в году ее выпускали из Мунго под ответственность Джинни и Гарри и позволяли вернуться в старый, заброшенный дом.
В холодный ноябрьский день в своем легком платье Гермиона выходила на веранду разрушенного дома, в котором она так была когда-то счастлива.
И ставила на стол тарелку.
Тарелку, на которой едва помещалась целая гора хлама. Обрывки Пророка, пуговицы, нитки, лоскутки ткани, часы Северуса с застывшей секундной стрелкой, его запонки, булавка для галстука, облезлое перо и засохшая чернильница со сколом.
Она откладывала часть хлама на одну тарелку, часть на другую, а затем выдвигала стул и садилась напротив него, глядя на того, кого уже нет среди живых.
— Мы ее теряем, Гарри, — сипло произнесла Джинни.
Лучшая подруга не узнавала ее уже пять лет, что бы они ни делали. Что бы ни предпринимали. Гарри шмыгнул носом, сильнее скрестив на груди руки.
— Мы потеряли ее пять лет назад, — негромко отозвался он, направляясь в дом за теплой курткой, чтобы закутать свою потерянную для мира живых подругу.
Сейчас Гермиона Грейнджер уже не знает, где то самое начало, а где конец какого-либо события, потому что бывают дни, которые оставляют за собой право считаться точкой опоры. События, произошедшие в те моменты, определяют будущую сущность человека.
Эти изъяны настоящего становятся той самой раковой опухолью в нашем ничего не подозревающем сознании и не дают о себе знать до определенного момента. Время становится преследователем, настоящим гонителем. Мы можем стать совершенно другим человеком, другой версией себя самого всего за несколько секунд.
Наверное, это и случилось с Гермионой Грейнджер. Ее настиг злополучный изъян в тот день, когда она впервые встретилась с ним через несколько лет после второй магической войны.
И его имя — Северус Снейп.