Читаем Изверг полностью

Его раннее детство прошло на лесном хуторе, где отец в свободное от обязанностей управляющего время хозяйничал на ферме. Я побывал там, сверяясь с его планами: несколько домиков в ложбине, затерянной среди огромного и сумрачного елового бора. В местной школе было всего три ученика. Потом родители построили дом в Клерво и перебрались туда. Он на год опередил сверстников в учебе, много читал. Седьмой класс окончил первым учеником и получил награду. Соседи, родственники, учителя помнят его — смирного, послушного и ласкового мальчугана; иные дают понять, что уж слишком он был смирный, слишком послушный, слишком ласковый, признавая, правда, что дошло до них это самое «слишком» задним числом, — жалкое объяснение для необъяснимой трагедии. Единственный ребенок, может, тепличный немножко. Никогда не делал глупостей, вообще достойный, если можно так сказать о ребенке, — так вот, скорее достойный, чем по-настоящему славный мальчик, но никому и в голову не приходило, что он может быть несчастлив. Сам он, если заговаривает об отце, редко обходится без странной красивой фразы, как будто с намеком на то, что его имя ему подходит: «На то и Эме, чтобы любить»[3]. Мать же, по его словам, переживала из-за каждой мелочи, и ему с малых лет пришлось научиться скрытности, чтобы ей было спокойнее. Он восхищался отцом, никогда не выдававшим своих чувств, и старался подражать ему. Все всегда должно быть хорошо, усвоил он, иначе маме будет плохо; стыдно, если ей будет плохо из-за пустяков, из-за его мелких детских горестей, так что лучше их скрывать. Вот, например, семьи в деревне, как правило, большие, и у многих сверстников дома было куда веселее, чем у них, но он видел, как мрачнеют родители, когда он спрашивает, почему у него нет братика или сестренки. Он чувствовал, что за этим вопросом кроется что-то запретное и что, выказывая любопытство, а тем более сокрушаясь по этому поводу, он огорчает родителей. Это было мамино слово — «огорчать», в ее устах оно звучало до странного конкретно, словно огорчение и было точившей ее болезнью. Он понял: признавшись, что «болен» тем же, он усугубит мамину болезнь, которая гораздо тяжелее и от которой можно даже умереть. С одной стороны, его учили никогда не лгать, это был непреложный закон: слово Романа — золото. С другой, кое-каких вещей просто не следовало говорить, даже если они были правдой. Нехорошо огорчать маму, и хвалиться своими успехами или заслугами — тоже.

(Пытаясь объяснить это подоходчивее, он вдруг рассказал, как они с женой иногда говорили, что едут в Женеву, в кино, а сами в это время учили грамоте семьи бедняков. Они никогда не рассказывали об этом друзьям, и следователю он тоже не открылся, а когда судья в недоумении стала его расспрашивать, где именно это происходило и о каких семьях шла речь, отказался отвечать, прикрывшись памятью о Флоранс: он не станет козырять их добрыми делами, ей бы это не понравилось.)

Когда уже почти закончили с детством обвиняемого, мэтр Абад, его адвокат, вдруг спросил: «Но ведь с кем-то вы делились своими радостями и горестями? Может быть, таким наперсником была для вас ваша собака?» Он приоткрыл было рот. Все ожидали какого-нибудь банального ответа в том же тоне, рассудительном и жалобном одновременно, к которому аудитория начала привыкать, но он не издал ни звука. Его передернуло. Он задрожал, сначала едва заметно, потом сильнее, сильнее, всем телом, и издал невнятный всхлип. Даже мать Флоранс подняла глаза и посмотрела в его сторону. И тут он бросился на пол и завыл так, что кровь застыла в жилах. Было слышно, как бьется об пол его голова, над перегородкой мелькали ноги, истово колотившие воздух. Подоспевшие жандармы с трудом совладали с большим, бьющимся в конвульсиях телом; когда его уводили, он все еще трясся и подвывал.

Перейти на страницу:

Все книги серии Французская линия

"Милый, ты меня слышишь?.. Тогда повтори, что я сказала!"
"Милый, ты меня слышишь?.. Тогда повтори, что я сказала!"

а…аЈаЊаЎаЋаМ аЄаЅ ТБаОаАаЎа­ — аЈаЇаЂаЅаБаВа­а аП аДаАа а­аЖаГаЇаБаЊа аП аЏаЈаБа аВаЅаЋаМа­аЈаЖа , аБаЖаЅа­а аАаЈаБаВ аЈ аАаЅаІаЈаБаБаЅаА, а аЂаВаЎаА аЏаЎаЏаГаЋаПаАа­аЅаЉаИаЅаЃаЎ аВаЅаЋаЅаБаЅаАаЈа аЋа , аИаЅаБаВаЈ аЊаЈа­аЎаЊаЎаЌаЅаЄаЈаЉ аЈ аЏаПаВа­а аЄаЖа аВаЈ аАаЎаЌа а­аЎаЂ.а† аАаЎаЌа а­аЅ "в'аЎаАаЎаЃаЎаЉ, аВаЛ аЌаЅа­аП аБаЋаГаИа аЅаИаМ?.." а…аЈаЊаЎаЋаМ аЄаЅ ТБаОаАаЎа­ — аІаЅа­аЙаЈа­а  аЇа аЌаГаІа­аПаП, аЌа аВаМ аЄаЂаЎаЈаЕ аЄаЅаВаЅаЉ — аБаЎ аЇа­а а­аЈаЅаЌ аЄаЅаЋа , аЎаБаВаАаЎаГаЌа­аЎ аЈ аЁаЅаЇ аЋаЈаИа­аЅаЃаЎ аЏа аДаЎаБа  аАаЈаБаГаЅаВ аЏаЎаЂаБаЅаЄа­аЅаЂа­аГаО аІаЈаЇа­аМ а­аЎаАаЌа аЋаМа­аЎаЉ аЁаГаАаІаГа аЇа­аЎаЉ аБаЅаЌаМаЈ, аБаЎ аЂаБаЅаЌаЈ аЅаЅ аАа аЄаЎаБаВаПаЌаЈ, аЃаЎаАаЅаБаВаПаЌаЈ аЈ аВаАаЅаЂаЎаЋа­аЅа­аЈаПаЌаЈ. а† аЖаЅа­аВаАаЅ аЂа­аЈаЌа а­аЈаП а аЂаВаЎаАа , аЊаЎа­аЅаЗа­аЎ аІаЅ, аЋаОаЁаЎаЂаМ аЊа аЊ аЎаБа­аЎаЂа  аЁаАа аЊа  аЈ аЄаЂаЈаІаГаЙа аП аБаЈаЋа  аІаЈаЇа­аЈ, аЂаЋаЈаПа­аЈаЅ аЊаЎаВаЎаАаЎаЉ аЎаЙаГаЙа аОаВ аЂаБаЅ — аЎаВ аБаЅаЌаЈаЋаЅаВа­аЅаЃаЎ аЂа­аГаЊа  аЄаЎ аЂаЎаБаМаЌаЈаЄаЅаБаПаВаЈаЋаЅаВа­аЅаЉ аЁа аЁаГаИаЊаЈ. ТА аЏаЎаБаЊаЎаЋаМаЊаГ аЂ аЁаЎаЋаМаИаЎаЉ аБаЅаЌаМаЅ аЗаВаЎ а­аЈ аЄаЅа­аМ аВаЎ аБаОаАаЏаАаЈаЇаЛ — аБаЊаГаЗа аВаМ а­аЅ аЏаАаЈаЕаЎаЄаЈаВаБаП. а'аАаЎаЃа аВаЅаЋаМа­аЎ аЈ аЇа аЁа аЂа­аЎ.

Николь де Бюрон

Юмористическая проза

Похожие книги