Ладонь еще спала. Ни одного дымка не вилось над крышами. В стайках сонно переминались с ноги на ногу лошади, похрюкивали во сне сытые свиньи, даже куры не возились на насестах. Сам воздух здесь был пропитан миром и… детством.
Но у Волькши не было времени прощаться с родным городцом. Он собирался быстро и тихо сделать то, что задумал и уйти.
И вскоре он уже топал обратно к Волхову. На ногах у него были привычные, отцом шитые сыромятные обучи. На плечах высился огромный короб, от тяжести которого каждый шаг давался парню с трудом.
Но на полдороге к драккару он услышал за спиной чьи-то быстрые шаги. Захотелось бежать, прятаться, чтобы только миновать эту негаданную встречу и тяжкое расставание. Вольк думал, что это кто-то из родных услышал, как он забирал короб из овина.
– Волкан! – позвал его женский голос.
Годинович остановился. Скрип сырого песка приблизился.
– Она все-таки нашла тебя? – спросила Лада-волхова, подходя к тяжелогруженому беглецу.
– Кто? – удивился Волькша.
– Твоя Доля, – ответила ворожея, но поняв, что Годинович не понимает о чем идет речь, продолжила: – Когда ты родился… словом, твоя мать попросила меня скрыть от всех твою судьбу, которая была начертана на твоем темечке в час рождения, – тихо молвила ворожея: – Она попросила дать тебе обыкновенный, пахарский оберег. Только бы никто не знал, что в семье самоземца родился Перунов помазанник.
– Кто Перунов помазанник? – переспросил парнишка, чувствуя, как с каждым мгновением ноша становится все тяжелее и тяжелее.
– Ты. Знаешь, я не стала гневить Вышней и не закончила тогда пахарский чин, хотя Ятва и просила. Обещала закончить и не закончила. Но теперь, когда твоя судьба нашла тебя, я должна сделать то, что по просьбе твой матери не совершила шестнадцать лет назад.
Волькша переминался с ноги на ногу. Сказать по правде, он боялся, что если снимет короб с плеч, то не наденет вновь. Но и держать поклажу уже больше не было сил.
– Это не долго, – успокоила его Лада.
С этими словами она бросила за его спину три вороньих пера, начертала чем-то похожим на кровь две волнистые линии на лбу и посыпала волосы золой. После этого она надела Волкану на шею оберег из медвежьего когтя и двух кисточек с рысьих ушей. Совершая этот обряд она нашептывала что-то про беды и раны, про силу и славу, про седые волосы и возвращение в родной дом.
– Теперь иди, – сказала волхова, отряхивая с Волькши пепел и отирая ему лоб.
– А кто такой Перунов помазанник? – спросил Годинович напоследок.
– Зачем тебе знать. Просто иди по своей стезе, как ее Мокошь прядет, и может быть, когда-нибудь ты это поймешь, – ответила нестареющая ворожея и торопливо зашагала в Ладонь.
– А… – начал было Волкан, но понял, что, пожалуй, не хочет знать ответы на те вопросы, которые вертелись у него в голове.
Он спрятал оберег под рубаху и двинулся к поджидавшей его ладье.
– Ты что, репы в дорогу набрал? – пошутили с драккара.
– Не ваше дело, – довольно грубо ответил Волкан: – Лучше помогите поднять.
Только Ольгерду оказалось по силам втащить короб на борт.
– Что у тебя там? – спросил Рыжий Лют.
– Не твое дело, – отрезал Волькша, проверяя, как завязана крышка короба.
– Придурок латвицкий, – обиделся Олькша и отошел прочь.
И вновь прозвучал приказ: «русь». Драккар отчалил от берега и устремился к устью Волхова. Это были самые что ни на есть родные места. Здесь парни выросли. Здесь они рыбачили со своими отцами. Здесь куролесили и набивали первые синяки…
Стремительная варяжская ладья вышла в Ладогу с первыми лучами солнца. Утро обещало быть ведренным. Волховская губа величаво раскрывалась простору и уводила родные Волькшины берега все дальше и дальше на юг, покуда те не исчезли вовсе в зыбкой дали огромного озера.
Алфавитный указатель устаревших слов и понятий
Берсерк – у скандинавов бессташный, нечувствительный к боли воин, шедший во главе атакующего строя.