Наконец поступила долгожданная команда от комбата – «сниматься». Солдаты быстро собрали имущество, боеприпасы и загрузили в машину. БТР выехал из капонира на бетонку и остановился, закрывая нас своим бортом от опасной зеленки. Мы с сержантом и парой бойцов подошли к бронетранспортеру, чтобы забраться на него, как вдруг со стороны «Черной площади» раздались щелчки автоматов и металлический горох посыпался на броню. Сержант несколько раз ударил прикладом автомата в борт, крикнул водителю ехать медленно в сторону «ГСМ» и остановиться возле разрушенного кантина, чтобы мы сели на БТР.
Бронемашина медленно двигалась в безопасное место, а мы вчетвером трусцой бежали, прикрытые от града пуль надежной броней.
Осознание, что именно здесь и сейчас меня хотят убить, напомнило об амулете. В тот момент мне показалось, что это единственная реальная защита. Амулет, он же оберег, мне дала жена перед отъездом в ДРА и просила всегда держать при себе. Я не был крещен, так как был членом КПСС70
, но амулет взял, чтобы не расстроить супругу. Он представлял собой мешочек из льняной ткани, прошитый по периметру. Внутри него находилась какая-то «заговоренная трава». К мешочку была пришита капроновая нить для ношения амулета на шее.В одной руке держа автомат, другой я лихорадочно начал ощупывать карманы, пытаясь найти заветный мешочек. Нащупав в нагрудном кармане амулет, я произнес: «Господи, спаси меня!»
Над нами со свистом пролетела граната из РПГ. Я сжался и готов был к тому, что следующая граната попадет в БТР.
Пули продолжали свистеть у нас над головами, звонко щелкая по броне, как вдруг раздался грохот разорвавшегося снаряда, затем второго, третьего. Работала наша артиллерия. Обстрел нашей машины прекратился, и все моментально стихло. БТР остановился, мы быстро запрыгнули на него и помчались на родную заставу. В голове пронеслась мысль: «Неужели это те- перь моя жизнь на целых два года?! Два года выживания! Два года страха!»
Пыльный, мокрый от жары, я спрыгнул с БТР. Сержант подошел ко мне и, пожав руку, произнес:
– С боевым крещением!
Постепенно я стал привыкать к жизни на Гундигане. Перестал вздрагивать при разрывах мин или снарядов, обращать внимание на звуки выстрелов.
В те дни, когда я во время сопровождения оставался на заставе, капитан Пороховщиков стал доверять мне управление ротой на КНП. Используя штабную карту, я научился наводить на цели артиллерию и штурмовики «по улитке»71
. Во время обстрела заставы давал целеуказания минометчикам и танкистам. В общем, познавал на практике азы боевой работы.На место старшего лейтенанта Колесникова прибыл молодой лейтенант из ДШБ72
бригады. Сослали его к нам в наказание за безответственность и разгильдяйство, что, собственно, и было подтверждено его дальнейшей службой в 1-м взводе. Лейтенант постоянно находил любые поводы, чтобы смотаться в бригаду, а когда не получалось, то прикидывался больным. Приказы и указания командира, адресованные ему, всегда пытался оспорить. Ротный относился к нему с явной неприязнью.Как-то раз после очередного разговора с лейтенантом на повышенных тонах Пороховщиков сказал мне:
– Первый взвод у нас «прокаженный», что ни командир взвода, то …,– капитан выругался матом.
Пороховщиков числился в 3-м батальоне лучшим ротным и перспективным офицером, поэтому ему и доверили самый сложный и опасный участок в Кандагаре. Всем своим авторитетом командир девятки пытался сдерживать поток штрафников в роту.
Однажды, будучи на КНП, я услышал, как Пороховщиков с кем-то ругается по связи, не выбирая выражений:
– У меня по штату горная рота, а не штрафная. Я что, Макаренко, перевоспитывать этих уродов? У меня самый сложный участок не только в батальоне, но и в бригаде! И вы хотите, чтобы я с теми, кому нельзя доверить даже белье постирать, выполнял боевые задачи?! – кричал он.
После столь нервного разговора ротный уже спокойно сказал мне, что он скоро уйдет на повышение – на заместителя начальника штаба батальона, и ему в роте уже подготовили замену.
Я понимал, что с уходом Пороховщикова уже никто не сможет искоренить порочную практику использовать 9-ю роту как штрафную.