Парень улыбнулся и проделал тот же отрицательный жест, и я направил на него черное дуло моего сорок пятого. Через мгновение он передумал и хотел было назвать мне имя, но было слишком поздно. Пуля уже летела ему навстречу, мягко вошла в живот прямо над ремнем, и я припомнил всех других, а последним Ли в ванной, и, пока он умирал, я успел сказать ему на прощание: «Пока, сосунок» — и поспешил прочь сквозь непрерывный визг какой-то дамочки в окне напротив и вой приближающихся сирен.
Но прежде чем убраться, я поглядел на его ноги. Просто хотел убедиться.
Ботинки были коричневыми.
Глава 18
Это была всего лишь старая, разбитая, грязная развалина, но пахло там хорошо, и внутри было достаточно мило. Я двинулся вперед по жалобно скрипящим доскам, разгребая по пути паутину, и добрался до той самой комнаты, в которой мой отец трахнул мою мать и выдернул меня из небытия. Там все еще можно было почувствовать аромат их разгоряченных тел и той дикой, необузданной, не знавшей границ любви, которая и подтолкнула их к самой пропасти, а над ней — только сырая земля, да дерн, да дубовый крест.
Она как-то поведала мне об этой комнате, но до сегодняшнего дня никто никогда не разрешал заглядывать сюда, но теперь-то весь дом принадлежал только мне, и комната принадлежала только мне, и уже не было ни старика, ни тупоголовых охранников у ворот. Я — безраздельный владелец того места, где мой папаша улучил момент, чтобы трахнуть мою мамашу под аккомпанемент монотонно накатывающих на берег волн, на этой самой маленькой койке в комнате на верхнем этаже, и только луна освещала их и легкий соленый бриз задувал в окно.
Я сказал:
— Привет, ма.
И услышал: «Привет!»
Я сказал:
— Привет, па.
И ветер засмеялся мне в ответ.
— Я вернулся домой! — прокричал я.
Тишина.
— Я люблю вас. Знаю, что уже слишком поздно, все давно кончено, но я люблю вас.
Тишина. Черт, а чего я ждал?
— Ма?
Тишина.
— Па?..
Тишина.
Вот дерьмо! Чего это я так разошелся?
Какая же все-таки крохотная эта комнатка! Именно здесь и зачали меня, единственный акт любви в полном безвременье, всего лишь одно поколение назад. А теперь я восседаю на троне, потомок, наследник, незаконнорожденный ублюдок. Чертов насквозь прогнивший убийца, и все, что мне хотелось сказать, так это: «Ма... Па... что же мне теперь делать?»
Думай, сынок. Было время, когда они отобрали у нас все. Теперь настал твой черед. Не так-то много великих людей осталось на этом свете.
Я лежал в кровати, на которой сексовали мои родители, когда никто их не видел, и мне было удобно и комфортно.
Кто-то там, за пределами этого дома, жаждал всадить пулю мне в лоб.
Пусть попробует.
Я снял штаны и заставил себя спуститься вниз.
На улице было мрачно и тоскливо, дождь лил как из ведра, наигрывая свой нехитрый мотив на водосточных трубах. В такую погоду людишки стараются попрятаться по своим маленьким норкам, прикрывая плохой погодой свою душевную пустоту...
— Красота! — выдохнул я и шагнул под мягкий, возбуждающий поток с острым привкусом особого аромата. Интересно, где сейчас бродит Арнольд Белл со стволом 22-го калибра в руке и что он подумал, когда узнал, что его напарник отправился в городской морг Нью-Йорка в прорезиненном черном мешке на «молнии»? Черт бы их всех побрал! Уж теперь-то прыти у них наверняка поубавится, не так ли, Дог?
Ладно, подождем, пока Тобано не закончит с проверкой... а ты ведь знаешь, что он непременно сделает это. Надо просто подождать. Чокнутые копы, подумалось мне. Упертые, честные, решительные. Да какого черта им вообще известно о таких, как я?
Может, много, и даже слишком.
Я прожил долго, и даже слишком.
Ни одной баллистической экспертизе не добраться до моей пушки. Тот малый, которого я оставил в темном переулке Нью-Йорка, всего лишь очередной труп, и, когда полиция проверит отпечатки его пальчиков, федералы забросят папку с этим делом на самую верхнюю полку и навсегда выкинут из головы заморского любителя коричневой обуви, первоклассного стрелка, который не справился с ответственным заданием.
Но оставался еще один.
Настоящий стрелок.
Арнольд Белл.
Он был убийцей, а я — его жертвой.
Вот дерьмо!
Совершенно неожиданно выглянуло солнышко и превратило тоскливый дождик в серую полупрозрачную пелену, которая исчезала, растворялась, бежала от его лучей на север. Раскормленная морская чайка опустилась на портик прямо за моим окном, и я чуть было не поздоровался с птицей. В нескольких милях от моего прибежища заводские трубы «Баррин индастриз» начали изрыгать черный вонючий дым, и на какое-то мгновение мне вдруг показалось, что мир совершенен и что все в нем идет так, как надо.