Вскоре начались съемки. Катрин постоянно чувствовала себя усталой. Ей начало казаться, что она уже никогда не привыкнет к новому режиму дня. Американский образ жизни, равно как и сами американцы, вызывали острое раздражение. Никакого интереса сюжет фильма не вызывал. Она чересчур долго держала себя в ежовых рукавицах и сейчас, казалось, маятник метнулся в другую сторону. В Париже или его окрестностях Катрин чувствовала себя дома и старалась держать себя в руках. Всюду могли встретиться знакомые, могли что-то не то подумать и т. д. Здесь же никто ее не узнавал на улицах, из друзей же тут были только Жак Деми и Аньес Варда. Одинокие вечера переносились все с большим трудом, а дневниковые записи становились все больше похожими на телеграммы.
Джованелла видела, как тяжело Катрин даются эти съемки, но понимала, что это меньшее из двух зол.
В середине августа Морис Дорлеак совместно с Джованеллой все-таки организовали приезд Кристиана. Катрин была просто счастлива. Приезда сына она ждала с почти детским предвкушением. Те несколько дней оказались единственным приятным воспоминанием от пребывания актрисы в Штатах.
Вместе с Катрин в США приехали ее агент Джованелла и гример Симона. Обе женщины вынуждены были много времени проводить с актрисой. Впрочем, Джованелла давно превратилась из простого агента в подругу Катрин, да и виделись они немного реже. Поэтому-то ей было проще. Она понимала, почему с Катрин случаются эти перепады настроения и почему ее все так раздражает. Симона должна была работать с Катрин по 8-10 часов ежедневно. Подругами они с Катрин так и не стали, но Катрин искренне привязалась к девушке. Симона была талантливым гримером и костюмером, высоко ценила умение Катрин одеваться. Ей нельзя было отказать ни во вкусе, ни в стиле, ни в чувстве такта. За это Катрин ее ценила еще больше, но с собой поделать ничего не могла. Катрин категорически не нравились костюмы. Она хотела быть одетой от Ив Сен-Лорана не только в жизни, но и в фильме. Продюсеры не разделяли мнения звезды, а доставалось бедной Симоне. В конце концов девушка не выдержала и заявила:
— Я уезжаю в Париж. Извините меня, Катрин, но я больше не могу.
— Ну что ж… Хорошо, — пожала плечами актриса.
Лишь поздним вечером Катрин дала волю чувствам. Последняя ниточка, связывающая ее с Францией, была разорвана. Оставалась Джованелла, но с нею нельзя было видеться 24 часа в сутки. Катрин же было жизненно необходимо все время с кем-то говорить, записывать свои мысли в дневник и по капле переживать свою боль.