Постоянное Высочайшее благоволение сопровождало труды Сипягина и обильны были милости, излиянные на него Правосудным Государем, щедрым на награды верным слугам Своим. В течение двух лет Николай Мартьянович получил: столовые деньги по званию Тифлисского военнаго губернатора, аренду по 3000 руб. сер. в год на 50 лет и ордена: 2-го октября 1827 года Св. Владимира 2-й степени, – которым, – по словам Высочайшей грамоты, – Его Величество желал вознаградить отличное усердие и деетельность нашего героя по званию военнаго губернатора, и, 25-го июня 1828 года, Св. Александра Невскаго, при следующих милостивых выражениях в Высочайшей грамоте:
«Неутомимыми и успешными трудами по званию Тифлисскаго Военнаго Губернатора, вы совершенно оправдали назначение, Нами вам данное. Постоянною деетельностию, попечениями и заботливостию приведя все части ввереннаго вам управления в лучший порядок, вы, при всех многотрудных занятиях сих, успели в минувшую Персидскую войну оказать особенную распорядительность по устройству продовольствия для действующих войск Отдельнаго Кавказскаго Корпуса. В воздаяние столь похвальнаго усердия, отличных и полезных трудов ваших, Всемилостивейше жалуем вас кавалером ордена Св. Александра Невскаго, знаки коего при сем препровождая, пребываем к вам Императорскою Нашею милостию благосклонны».
Супруга Николая Мартьяновича удостоилась также пожалования в кавалерственные дамы ордена Св. Екатерины.
Признательность есть отличительное качество людей добродетельных: особенное благоволение, оказанное ему Незабвенным Государем, была награда – которую наш герой, – по письмам к своим ближним, – не знал как заслужить. Поэтому усердие Сипягина в последние месяцы его жизни, можно сказать, сделалось самоотвержением. На пользу горячо любимой родины, для славы боготворимаго им Государя, Николай Мартьянович не щадил трудов. Вряд ли найдется другой сановник, так много работавший лично, как наш герой!
Среди многочисленных занятий по гражданской части, участие Сипягина в военных действиях не могло быть велико. Оно заключалось только в следующем:
В августе 1827 года, когда часть наших войск, под начальством генерал-майора Красовского, – впоследствии генерала от инфантерии, – действовала в Эриванском ханстве, Сипягин повел на усиление их отряд: из Грузии. Прибыв, 8-го августа, в Джелал-Оглу, – сборное место прибывшаго из России осадного парка, – он пошел с ним на соединение с Красовским, стоявшим в лагере, при урочище Джингули. Послав партии казаков к Гумрам, Амамлам и Караклису, чтобы тем обеспечить следование осадной артиллерии через Безобдал, он распорядился так удачно, что 12-го августа уже была она за этим хребтом. По приближении к Судагенту, Сипягин узнал, что дорога туда занята персиянами, в числе от 4-х до 5-ти тысяч конницы и пехоты. Поэтому он устроил свою пехоту в выгодном положении, а с кавалериею двинулся вперед. Толпы неприятельских всадников кинулись на нашу пехоту, но, быв встречены пушечным огнем, они скоро рассеелись. Однако, потом персияне еще несколько раз повторяли нападения, но всегда столь же для них неудачно, и, наконец, обезохоченные неуспехом, отступили за реку Абарань, и расположились между горою Алагезом и лагерем Красовского, куда, между тем, беспрепятственно привел Сипягин осадную артиллерию. Желая предупредить неприятеля, Красовский выступил ему навстречу, завязал с ним дело и опрокинул его. Сипягин послал для преследования бежавших прибывшую с ним борчалинскую татарскую конницу. Это дело, и особенно приведенная Сипягиным артиллерия, развязали Красовскому руки, дозволив ему идти на спасение богатого монастыря Эчмиадзинского. Вскоре потом Сипягин возвратился к прежним занятиям.
Вспыхнувшая летом 1828 года, в турецких владениях, чума вызвала опять Сипягина из Тифлиса. Предупреждая вторжение моровой язвы в Грузию, он отправился в Гумры, и устроил здесь карантин. Ежедневно посещал Сипягин чумное отделение, даже входил в разговоры с зараженными.
По возвращении его из Гумр, получил он известие о скором прибытии в Тифлис Главнокомандовавшего. Здоровый, добрый, веселый, как всегда, Сипягин занялся приготовлениями к торжественной встрече покорителя Карса и Ахалцыха. Поутру 4-го октября, за несколько часов до приезда Паскевича, – хотя чувствовал себе другой уже день не совершенно здоровым, – но, по неутомимой своей заботливости, не хотел оставаться дома и поехал осматривать военные госпитали и производившиесяв Тифлисе и за городом работы. Не смотря на предостережение окружавших его, Николай Мартьянович был в одном мундире и, обозревая новые строения, простоял на мосту через Куру около получаса, во время пронзительного ветра, и жестоко простудился. Возвратясь домой, наш герой почувствовал сильный лихорадочный припадок, лишивший его возможности встретить Паскевича, возвратившегося к ночи из действовавшего корпуса.