— Бойка… — вторит ему Чара.
— Успокойся, парень, — устало отзывается врач. — С сердцем порядок. Хирурги по другим точкам работают.
— А клапан… — судорожно выдыхает Варина мать.
— Говорю же, все нормально там. Проблема не в сердце. Переломы у нее и еще какие-то внутренние повреждения.
— Очень опасные? — мачеха уже голосит.
Я же с трудом делаю вдох и заставляю себя чаще моргать.
— Не могу сказать. Я — кардиолог, — встряхивает головой и на мгновение прикрывает покрасневшие глаза. А я только догоняю, что день уже закончился. На дворе глубокая ночь. Сколько часов прошло? — Ждите, — бросает и уходит.
Если бы это было так просто… Если бы…
— Она ведь никому ничего плохого не сделала… — задыхается мачеха новой порцией слез. — Всегда всем помогала… Даже в ущерб своим интересам… Добрая, открытая, наивная была… Ранимая…
Так говорит, будто… Будто Вари уже нет.
Я сам сказать ничего не могу, но грудь прорезает жгучим всполохом. Подрывает все, что осталось. Чтобы не сорваться и не заорать от боли, прикрываю веки и медленно отхожу в сторону. Опираюсь на стену спиной и съезжаю вниз. Скрещиваю на коленях руки и роняю на них голову.
Я же все наврал. Господи, я ей такого наговорил! Как назад теперь отмотать? Нельзя же так оставлять! Даже если ей все равно, я сам с этим жить не хочу. Я без нее не смогу!
Только это и было правдой. В этот вечер только это.
Какой же я идиот! Сволочь! Подонок! Зверь! Сговор с Чарой меня оскорбил? Дураком себя почувствовал?! Обиделся?! Думал, что больно от Вариного «чтоб он от меня отстал»! Больно?! Кто-то выше решил показать мне, что такое больно. Вот сейчас больно! Так больно, что с трудом в куче себя держу.
Сердце дубасит оглушающим ритмом.
Сколько же я всего наворотил! Сколько раз умышленно, прицельно, на кураже и просто безалаберно ранил. Она выдержала, а мне ответка за все сразу сейчас прилетела. Не выстою. Даже не пытаюсь лататься. Напротив, позволяю этой боли ползти дальше. В надежде, что она убьет меня раньше, чем я узнаю исход операции. Но вся эта агония кажется бесконечной. Висит время.
Беспомощно перебираю события последних трех месяцев, начиная с момента, когда впервые встретился с Любомировой взглядом.
С каждым мгновением накрывает все сильнее. Рвутся в груди последние нити.
После тысячной или десятитысячной молитвы дверь операционной, наконец, открывается. Издавая непонятный стонущий звук, подрываюсь на ноги и, со скачущим по всей грудной клетке сердцем, бросаюсь к врачу. Тот снимает маску и странно качает головой.
— Что, доктор? Как моя девочка? — выпаливает вперед всех мачеха.
— Операция прошла успешно. Угрозы для жизни нет. Скоро она придет в себя.
Чувствовал ли я когда-нибудь подобное облегчение? Нет, определено, нет.
Угрозы для жизни нет… Все, что мне сейчас нужно. Обхватываю руками голову и отхожу. Делаю несколько попыток набрать в легкие кислород. Не сразу удается. Первый вдох затяжной и громкий. Дальше пытаюсь нормализовать. Из глаз снова выливается жгучая магма. Пофиг.
Она жива… Жива…
Не то чтобы я себя меньше ненавижу. Нет. Но способен, по крайней мере, сам жить.
Набираюсь сил, чтобы пойти к ней. Посмотреть в глаза. Но никого, кроме матери, к Варе не пускают.
— Любое волнение сейчас нежелательно. Езжайте домой, ребята.
С этими словами отец выпирает меня и пацанов из больницы. Ухожу, впервые не решаясь настаивать и качать какие-то права.
Дома места себе не нахожу. Ни спать, ни есть не могу. Мыслями все время там. С ней. Не знаю, что там между отцом и мачехой будет дальше, но после аварии отец регулярно мотается к ней. Заверяет, что Варя идет на поправку. Однако посещения ей запрещены.
В один из дней я ловлю себя на мысли, что хотел бы, чтобы отец с англичанкой помирился. Тогда Любомирову забрали бы из больницы к нам. В противном случае я не знаю, позволит ли она мне когда-нибудь приблизиться.
Через неделю метаний и нескончаемых волнений, увидев, что Варя появлялась в сети, решаюсь ей написать.