В большом саду посажено было семя дерева; семя стало пухнуть, наливаться и расти, расти; потом вышло из земли, уже образовавшись в маленькое деревцо, на свет Божий и стало подниматься вверх все больше и больше. Вертоградарь41
любил и берег это деревцо, поливал его и тщательно ухаживал за ним, наблюдая, как бы оно не получило кривого направления. Между тем оно все росло и росло и, вероятно, по природной испорченности семени обнаруживало наклонность к кривизне. Вертоградарь употреблял усилия дать ему, сколько можно, прямое направление. Эти усилия часто обходились с болью для деревца, потому что его нужно было и обсекать, и подпирать жесткими подпорками, которые сдирали его кожицу, а иногда и оставлять на произвол ветров (искушению), чтобы оно испытывало свои силы в борьбе с ними, и отнимать у него лишнюю влагу, чтобы она не произвела в нем вредного полносочия, сопровождающегося болезнями и пр. Деревцо все поднималось выше и выше и благодаря нежной и мудрой попечительности вертоградаря возросло в великое древо, которое дало и плоды, добрые на вид и сладкие на вкус. Впрочем, при всей заботливости вертоградаря в дереве все-таки много худосочия; особенно оно усилилось после, когда деревцо совсем выросло и дало плоды и когда вертоградарь усилил его питание и напоение, чтобы оно больше давало от себя плодов. Вместо того чтобы давать больше и больше плодов, соразмерно с питанием, производимым от вертоградаря, дерево скоро от множества сочной и питательной пищи утолстилось и расширилось, не стало обращать своих соков на произведение плодов, а стало удерживать в себе и оттого загнивать. Вертоградарь все не отставал от дерева, с таким рачением им возращенного, и старался его исправить – то обрезыванием его широких ветвей, то обвязыванием его больных мест, то извлечением лишних дурных соков из его грунта, но дерево не исправлялось; оно стало все больше и больше загнивать, тлеть и сохнуть. Наконец, вертоградарь сказал садовнику: сруби это сухое дерево, на которое я напрасно употребил столь много трудов. Так бывает со многими нетерпеливыми и непостоянными душами.При виде древних священных письмен, установлений и обрядов представь себе, сколько веков протекли они, сколько людей, в разных веках преемственно живших, пережили, сколько почтения имели во всех веках – и скажи себе при этом: они достигли и до меня, как цвет отцветающего человека, до моего ничтожества для того, чтобы и я ради моего собственного блага, ради спасения вечного употреблял их с благоговением. Бойся смотреть на них глазами людей нынешнего времени, которые в неразумном прогрессе своем дерзко отвергают многое из древней святыни Священного Писания и Предания.
Держава Бога нашего над сердцами человеческими открывается пренебесным миром в сердце, когда мы творим угодное Ему, и тяжелым томлением, тоскою, когда мы делаем что-либо Ему противное. А что Бог знает сердца – это ясно из того, что каждая мысль – хорошая и нехорошая – сопровождается соответствующими им последствиями в душе: или миром, или неприятным ощущением.
Точно два совершенно различных духа живут иногда во мне в разное время: то дух злобы, хулы, нетерпения, дух подавляющий, мертвящий душу страшною тоскою, унынием, то дух кротости, смирения, умиления, мира, тихой радости; первый – злой дух, а последний – дух животворящий (или Ангел добрый). Многократно на опыте дознал я на себе владычество дьявола и владычество Божие: как первое несносно по причине немилосердной тяжести, так последнее легко, приятно и животворно.
Однажды приступил к Спасителю сатана и сказал Ему: дай мне учеников Твоих, чтобы мне сеять их, как пшеницу. Вскоре после этого Спаситель сказал Петру: