– Конечно, помнишь. – Она старательно замотала бледную шею ярким шифоновым шарфом. – Она играла… ох, где же она играла? В общем, ты ее узнаешь, как только увидишь. Не теперь, разумеется,
Но Сьюзан была занята раскладыванием таблеток – желтые с желтыми, розовые с розовыми, а голубые с голубыми.
– Ты не слушаешь. Ничего, я приду в другой раз, и мы…
Сьюзан изумилась этому неожиданному стоическому заявлению матери.
– Нет, слушаю. Просто я сортирую лекарства. – Она показала на маленькие аккуратные кучки таблеток. – Видишь? Они приводят меня в порядок ночью, а я их – днем. Что-то вроде «ты мне, я тебе».
Дорис в замешательстве посмотрела на дочь. Затем ее лицо вдруг сморщилось. Она беспомощно пожала плечами, и ее глаза наполнились слезами.
Сьюзан вздрогнула, как от удара.
–
– Дело не в этом, – выдавила Дорис, борясь с эмоциями. – Когда я думаю о твоей маниакальной депрессии, я просто… – Ее глаза обратились к небесам за помощью, она обмахивала рукой покрасневшее лицо.
Нервно глядя на мать со своего насеста на кровати, Сьюзан попыталась укрыться за кучей таблеток.
– Мам, – несчастным голосом произнесла она, – мы ведь уже говорили об этом. Я сейчас
Дорис запустила руку в большую стеганую сумку и начала сосредоточенно копаться в ней.
– Знаю, ты не любишь, когда я волнуюсь, но я ничего не могу с этим поделать. Когда я думаю о том, что ты унаследовала это от своего ужасного отца, то прихожу в бешенство. – Отыскав платок, она высморкалась.
Сьюзан смотрела на нее, застыв от напряжения и ковыряя кожу на большом пальце ноги.
Дорис была права, Сьюзан не любила, когда мать волновалась. Но не только она.
– Мне надо было выйти за Ника Мэннинга, – печально продолжила Дорис. – Единственного мужчину, который любил меня ради меня самой, к тому же он был импотентом, а это достоинство, уж поверь! И он бы оставил мне
Сьюзан села на корточки:
– Мам, кажется, ты говорила о каком-то доме в Санта-Барбаре.
Тупо посмотрев на дочь, Дорис обрадованно моргнула.
– Ах, да,
Сьюзан обнаружила, что теперь ее меньше трогают люди и события. Ты можешь добавить воды и взболтать любовь, если эта вода – не слезы. Но теперь, когда она плыла к другому берегу своих недоразумений, то обнаружила, что хочет одного – изо всех сил двигаться вперед, окунуться в прохладные волны и плыть по течению.
Она выполняла свои обязанности выздоравливающего инопланетянина. Посещала нового психиатра, тот пообещал не выписывать новые препараты, на которые у нее может возникнуть аллергия или от которых она лишится сна на шесть дней. Таковы были ее новые критерии выбора психиатров. Она ни в чем не была уверена – и меньше всего в своей интуиции, – поэтому попросила Лиланда выбрать доктора, на всякий случай. Выполняя условия сделки, она, в свою очередь, принимала все таблетки, как ей предписали. Психотропный щипок здесь, пинок там, она осадила себя во всем, вплоть до размера – от гигантского до крохотного, сменила долгоиграющую пластинку на сингл, нескончаемый текст на краткий пересказ, везде на где-то здесь, стала более управляемой и управляющей, уменьшила все больше, чем она или кто-то еще мог ожидать.
После того, как они с Лиландом несколько раз побывали у доктора и разобрались, что должны и чего не должны говорить дочери, было решено, что для начала Хани может оставаться с матерью на целый день. Если все пойдет хорошо, то и на ночь. Одна ночь может превратиться в две, затем снова в три, и Хани будет, как прежде, проводить с каждым из родителей половину недели, три дня со Сьюзан и четыре с Лиландом, а потом наоборот. Пока не возвращение к нормальной жизни, но ожидание. Место, где Хани будет чувствовать себя в безопасности, неплохое место для начала. Где ее дочь сможет наконец перестать следить за ней украдкой, опасаясь наступить на мину.