У северных и у южных ворот Ирема – мест карматских жертвоприношений – песок блестел лужами и хлюпал красным. И шевелился со стоном, словно тех, кто напитал его кровью, закопали живыми. Солнце пройдет по небу раз за разом, зной переплавит тела мертвых, песок высохнет. Кровь, плоть, кости сгниют, их передавит земля. Все забудется, тощая женская рука в оборванном рукаве поправит фитилек светильника – чадит. Женщина, ее муж, ее ребенок тоже умрут и станут нефтью.
Светильник чадит.
Тень ястреба скользит по пыльной взвихренной земле Дехны. Трупы коней и верблюдов, свившиеся от знойной муки тела отставших. Задремал, упал с коня или верблюда, войско ушло вперед, его не видно даже в миражах. Затерявшиеся в безмерности красной равнины одиночки корчились на раскаленном камне, небо и солнце равнодушно наблюдали их гибель.
Светильник чадит.
Майеса натягивает повыше толстое ватное одеяло – под ним шевелится крохотное тельце. Маленькая, лысая еще головка, заплывшие глазки новорожденного младенца. Тонкая рука в широком шелковом рукаве поправляет фитиль в лампе на высокой ножке. Красные кулачки торчат из-под одеяла, младенец чмокает во сне.
Блестят шпильки в прическе Саюри, она ставит на циновки поднос с чаем. Майеса поднимает к лицу ладони, плотные двойные рукава падают, на запястьях жалко торчат косточки.
Женщина плачет, жалко вздрагивают плечи под плотным шелком. Алое платье с морозным узором, словно там, в горах, еще зима.
Тонкие белые пальцы судорожно комкают край платья, на ощупь добираются до зеленой яшмы медальона, другой рукой Майеса вытирает катящиеся по щекам слезы.
Яшмовый котенок висит у Майесы на шее. Парный талисман – ярко-зеленый, в прожилках, барс – лежит перед ним на ковре. Амулет поблескивает в свете лампы, кошачье волшебство на мягких лапах подкрадывается к плачущей женщине, трется о щеки, нежно щекочет усами. Саюри подает платок, и Майеса вытирает красное, опухшее от плача лицо.
Ребенок шевелится под одеялом, кулачки подергиваются, кряхтение и кхеканье сменяется голодным плачем.
На самом-то деле она уже назвала ребенка. На аураннском – каким-то маленьким, дурацким, круглым, как речной камешек, именем. Подходящим для сморщенного красного личика.
Женщина всхлипывает в последний раз и склоняется над кхекающим и плачущим младенцем.
Светильник чадит.
Горят лагерные костры, поднимаются в небо тысячи дымов. В просветах облаков плывет рогатая звезда-обманщица, дешевый фонарик, обещающий на том конце света прощение глупцам. Далеко-далеко отблескивают в темнеющем небе снежные спины гор.
В чаше долины четкими прямоугольниками собрались городские кварталы. Ястреб видит Куфу в череде ее образов: маленькая бедуинская деревня, армейский лагерь, временный город под белесым небом – глинобитные хибарки, пупырышки мечетей, тянущиеся во все стороны палаточные городки. Сквозь призрак давнишней Куфы проступают добротные каменные дома: три века назад халупы снесли и обвели кварталы толстой стеной.
Окрестные племена присягнули зятю Али, Зайяду, и в Куфу со всех земель аш-Шарийа стекаются сторонники зайядитских толков. Здесь их не притесняют и не давят налогами, не выгоняют с молитвенных собраний, не забрасывают камнями на перекрестках. Зайядиты всех мастей спорят, дерутся в масджид и на площадях, сумасшедшие пророки и шарлатаны потрясают посохами на базарах. Город бурлит, как котел, крики людей поднимаются над крышами и кувыркаются, как спугнутые голуби.