Читаем Клайв Стейплз Льюис. Человек, подаривший миру Нарнию полностью

В глазах Льюиса такой центральный образ вполне оправдан и литературной, и богословской традицией. В христианском богословии лев издавна выступал в качестве символа Христа, начиная с новозаветной отсылки ко Христу, «льву из колена Иудина, отрасли Давидовой» (Откр. 5:5). Более того, лев — традиционный символ евангелиста Марка, а именно англиканскую церковь Св. Марка в Данделе, на окраине Белфаста, посещал Льюис ребенком. Даже на доме настоятеля, куда Льюис тоже регулярно наведывался в детстве, дверная ручка имела форму львиной головы. Итак, сам образ льва вполне естественен. Но откуда такое имя?

На имя Аслан Льюис наткнулся в примечаниях к переводу «Арабских ночей», опубликованному Эдуардом Лейном в 1838 году. Это имя играет особую роль в колониальной истории Оттоманской империи. До конца Первой мировой войны Турция была империей и обладала существенным политическим и экономическим влиянием во многих регионах Ближнего Востока. Хотя сам Льюис связывает имя Аслана с «Арабскими ночами», он вполне мог найти его и в классическом труде Ричарда Дэвенпорта «Жизнь Али Паши из Телепени, визиря Эпира по прозвищу Аслан или Лев» (The Life of Ali Pasha, of Tepeleni, Vizier of Epirus: Surnamed Aslan, or the Lion, 1838). Ранее, в 1822 году, Дэвенпорт издал содержательную биографию Эдмунда Спенсера, которую Льюис уж точно должен был прочесть, когда сам подступился к исследованию этого поэта. Оттоманское происхождение лучше объясняет, почему великий Лев назван именно по-турецки: «На турецком языке это слово значит „Лев“. Сам я произношу его „Асс-лан“. И, конечно же, подразумеваю при этом Льва из колена Иудина»[605].

Самое заметное свойство Аслана у Льюиса — этот Лев вызывает у человека смешанное с ужасом изумление. Льюис подробно раскрывает эту тему, подчеркивая, что Аслан «не ручной лев», это великолепное и внушающее трепет существо, не укрощенное человеком, никто не смеет обрезать ему когти и сделать его менее грозным. Бобр шепчет детям: «Ведь он же не ручной лев. Он все-таки дикий»[606].

Чтобы оценить художественную мощь созданного Льюисом образа, нужно вспомнить, что в свое время Льюис внимательно прочел классический труд Рудольфа Отто по религиоведению: «Идея священного» (1923). Впервые эта книга попала в руки Льюису в 1936 году и, по общему мнению, она оказалась одной из самых важных среди всего им прочитанного[607], поскольку открыла Льюису глаза на важность «мистического», таинственного и внушающего трепет качества некоторых вещей или существ, реальных и воображаемых. Это качество реальности, «освещенной светом иного мира»[608].

В трактате «Страдание» Льюис посвятил существенную часть вводной главы анализу идей Отто, и здесь он приводит один конкретный литературный пример, чтобы проиллюстрировать важность «священного»[609]. Льюис вспоминает тот эпизод из книги Кеннета Грэма «Ветер в ивах» (1908), когда Крыс и Крот приближаются к Пану:

— Рэт, — нашел он в себе силы прошептать, — ты боишься?

— Боюсь? — пробормотал он, и глаза его сияли несказанной любовью. — Боюсь? Его? Да нет же, нет! И все-таки… Все-таки мне страшно, Крот![610]

Эту сцену стоило бы прочитать целиком, так как она явно повлияла на то, как Льюис описывает воздействие Аслана на детей и на животных Нарнии. К примеру, Грэм говорит: «И тогда вдруг на Крота напал священный ужас… он почувствовал, что где-то близко-близко здесь находится тот, который играл на свирели[611]».

Рассуждая о мистическом опыте, Отто выделяет два разных явления: mysterium tremendum, то присутствие тайны, что вызывает страх и трепет, и mysterium fascinans, чарующую и манящую к себе тайну. Итак, мистическое, согласно Отто, может напугать, а может вдохнуть новые силы, может пробудить страх или восторг, как это и видно в диалоге Крота и Крыса. Другие авторы формулировали ту же мысль как «ностальгию по раю», как с головой накрывающее чувство иной, нездешней принадлежности.

Описывая реакцию детей на тихое предупреждение Бобра — «Говорят, Аслан на пути к нам. Возможно, он уже высадился на берег», — Льюис создает одно из лучших в мировой литературе описание такого воздействия «мистического»:

Перейти на страницу:

Все книги серии Жизнь гениев. Книги о великих людях

Мартин Лютер. Человек, который заново открыл Бога и изменил мир
Мартин Лютер. Человек, который заново открыл Бога и изменил мир

Новая биография одного из самых авторитетных людей в истории последних 500 лет. Мартин Лютер оставил ярчайший след в истории и навсегда изменил мир не только потому, что был талантливым проповедником и церковным бунтарем, расколовшим западное христианство на католичество и протестантизм. Лютер подарил людям свободу и научил бороться за правду. Выполнив перевод Библии с латыни на свой родной язык, он положил начало общенародного немецкого языка и сделал Священное Писание доступным для всех. Своими знаменитыми «95 тезисами» Лютер не только навсегда изменил карту христианского мира, но и определил дух Нового времени и культурные ценности, направившие Европу в будущее. Эта захватывающая история мужества, борьбы и интриг написана известным писателем и журналистом, одним из самых талантливых рассказчиков о гениях прошлого. Эрик Метаксас нарисовал поразительный портрет бунтаря, чья несокрушимая чистая вера заставила треснуть фундамент здания западного христианского мира и увлекла средневековую Европу в будущее.

Эрик Метаксас

Биографии и Мемуары

Похожие книги

Комментарий к роману А. С. Пушкина «Евгений Онегин»
Комментарий к роману А. С. Пушкина «Евгений Онегин»

Это первая публикация русского перевода знаменитого «Комментария» В В Набокова к пушкинскому роману. Издание на английском языке увидело свет еще в 1964 г. и с тех пор неоднократно переиздавалось.Набоков выступает здесь как филолог и литературовед, человек огромной эрудиции, великолепный знаток быта и культуры пушкинской эпохи. Набоков-комментатор полон неожиданностей: он то язвительно-насмешлив, то восторженно-эмоционален, то рассудителен и предельно точен.В качестве приложения в книгу включены статьи Набокова «Абрам Ганнибал», «Заметки о просодии» и «Заметки переводчика». В книге представлено факсимильное воспроизведение прижизненного пушкинского издания «Евгения Онегина» (1837) с примечаниями самого поэта.Издание представляет интерес для специалистов — филологов, литературоведов, переводчиков, преподавателей, а также всех почитателей творчества Пушкина и Набокова.

Александр Сергеевич Пушкин , Владимир Владимирович Набоков , Владимир Набоков

Критика / Литературоведение / Документальное