— Только позвольте мне поухаживать за вами, — и голосок такой вежливый, покорный, исполненный глубочайшего почтения. Как такому откажешь. К тому же набегалась я за день, ноги гудят. Разрешаю.
— Вот там в буфете стаканы возьми. Только, уволь, закусывать у меня нечем, — вру нагло. Мне покойный Кудзи на прошлой неделе три коробки шоколадных конфет с фабрики папаши презентовал. Только не собираюсь я кого попало конфетками угощать.
— Пятилетний бренди сам по себе обладает драгоценным вкусом, не требующим закуски, кои искажают восприятие напитка, забивают рот, и не позволяют благодатному расслаблению растечься по жилам.
Надо же, как умеет. Не только стаканы поставлены на стол, так в них уже и бренди щедро налито.
— Простите мне все грубости и недопонимание, вольно или невольно допущенные моей ничтожной персоной в отношении столь важной личности, как вы, госпожа Саюси!
Хороший тост, прощаю. А бренди хорош! Крепкий, чуть вяжущий, с еле уловимым вкусом винограда, которым он, в сущности, когда-то и был. Но вот запах каких-то раздавленных странных ягод совсем не в тему. Почему так ударило в голову? Перед глазами всё поплыло, не могу сфокусировать взгляд. Что там эта крашеная сволочь делает? Похоже, ещё наливает. Нет, я пас. С усталости что ли меня так с одного бокала разобрало. Хочу сказать, мол, довольно. Клади деньги на стол и выметайся прочь! Но не могу. Язык совершенно не слушается. Рукой махнуть? Где руки? Ощущение такое, что рук у меня нет вовсе, и махать совершенно нечем. Что это? Воронка? Зачем? Откуда ей взяться? У меня сроду в буфете подобной ерунды не было. И что эта воронка делает у меня во рту? Не могу дышать, в глотку что-то вливается едкое и мерзкое. Бренди со вкусом редьми? Гадость! Нет сил даже голову повернуть, чтобы дышать глотаю, глотаю и тону в отвратительной жиже. Кажется, будто тело растворяют в кислоте, нагретой до кипения. Больно, очень больно, но даже застонать не могу, живот скрутило, и тошнота накатывает, да ещё какая сильная. А надо мной крашеные волосы и холодные, злые глаза…
Впервые за последние несколько месяцев Рика шла на службу с такой неохотой. Да, что там несколько месяцев! Чародейка вообще впервые в жизни делала что-то с подобным чувством. Завтракать не хотелось вовсе. На яичницу с кусочками поджаренного чёрного хлеба и бекона даже глядеть было противно. Рика отказалась, выпила чаю с куском вчерашнего кекса и под многозначительные намёки о женских недомоганиях по утрам выскочила за дверь. Обычно она не страдала от приступов меланхолии, тренировки и занятия не оставляли для этого ни времени, ни сил. Чувство, которое поселилось в её сердце со вчерашнего дня абсолютно не походило на обыкновенную хандру, что бывает от усталости или же в силу внешних причин. На сердце была тоска, словно она сама, своими руками разрушила что-то очень важное, что-то такое, без чего её жизнь из искрящейся искорками удовольствий и наполненной многочисленными маленькими и большими радостями превратилась в унылые серые будни. Эти будни маячили впереди беспросветной чередой, отчего становилось лишь хуже.
«Просто весенняя депрессия, — сама себе сказала чародейка, — ничего особенного. Бывает же осенняя депрессия, почему бы не быть весенней? И четвёртый сын Дубового клана тут совершенно ни при чём. Он волен обедать, работать и проводить своё свободное время по собственному усмотрению». Однако ж эти мысли не приносили ни успокоения, ни облегчения. Отчего-то было жутко жаль, что для неё в этом свободном времени не нашлось места.
На счастье в коррехидории её ждала утопленница. Девушка вчера вечером прыгнула с Моста влюблённых после того, как срезала одну из дощечек и изломала её прямо на глазах патруля. Парни из их ведомства, следившие за порядком в том районе, сделали замечание девице, та швырнула обломки в Журакаву и сиганула следом. Те даже ухватить её за юбку не успели. В итоги пришлось вызывать специальную команду ныряльщиков, потому как под мостом глубоко, и баграми выудить труп не получилось.
Всю эту историю в подробностях ей поведал сержант Меллоун, встретившийся по пути в кабинет.
— Коли времени нет, то можете со вскрытием не торопиться, — милостиво разрешил он, — всё одно, личность утопленницы установить пока что не удалось.
Рика кивнула, будто разрешение или запрещения сержанта имели для неё какое-то значение!
— Господин коррехидор давал какие-нибудь распоряжения по этому трупу? — спросила она.
— Нет, полковник ещё не приехали.
Чародейка повернулась и пошла к себе.
Девушка оказалась некрасивой, с обширным синяком на левой стороне лица, которой она, судя по всему, и ударилась о воду при падении плашмя.
— Вот что любовь с человеком делает, — назидательно сама себе сказала чародейка, срезая уже успевшую немного подсохнуть одежду, — лишает разума, заставляет совершать безумные поступки, последствия коих безмерно разрушительны и необратимы. Посему мы обойдёмся без любви и любовных безумств. Слишком непомерная плата за эфемерное блаженство.