Я находилась в Верхнем Ист-Сайде, всего в нескольких кварталах от нашей школы. По мере приближения к Центральному парку здания становились все более красивыми, с элегантными навесами и швейцарами в отделанной золотом униформе, стоящими прямо за стеклянными дверями. Но в еще более причудливых жилищах не было ни швейцаров, ни вестибюлей. Некоторые являлись небольшими музеями или штаб-квартирами сообществ, на их внушительного вида двойных дверях красовались гербы, а по стенам полз плющ; другие были прекрасными частными резиденциями. На указанном в адресе здании я не нашла никаких золотых табличек и почти не сомневалась, что это не музей. Но все равно это был красивый особняк из известняка, который, вероятно, стоил больше, чем моя жизнь.
Я пыталась через сообщения расспросить Фредди о том, кто здесь живет и чем нам предстоит заняться, но он уклонялся от прямого ответа. Поэтому я позвонила в дверь и стала ждать.
Дверь распахнулась, и на пороге, загородив собой проем, возник Брэм.
Он сменил привычную школьную рубашку и галстук на спортивные штаны и черную футболку с черепом, откинувшим челюсть. Каждый раз, стоило нам с ним остаться наедине, мой мозг, казалось, отключался, потому что первым делом я спросила:
– Это твой дом?
– Да.
Если бы только Сандра знала, что я сейчас здесь! Она бы психанула.
– Будешь заходить или нет? – спросил Брэм. – А то сейчас весь порог промокнет.
Я переступила через порог, стряхивая капли с зонтика.
– Я возьму его, – сказал Брэм.
Он бросил мой зонт в оловянную урну рядом с дверью и протянул руку. Я колебалась, пока не поняла, что он тянется за моей верхней одеждой. Процесс раздевания растянулся на невероятно долгую и погруженную в молчание минуту, в течение которой в парадной прихожей слышался лишь шорох моего мокрого плаща, соскальзывающего с плеч, и звяканье вешалок в шкафу.
И все это время я чувствовала нотки сосны и липы в аромате его шампуня.
– Слушай. Я хотела извиниться, – заговорила я. – Помнишь, за то, что произошло возле дома в Вильямсбурге?
Фраза «
– Я была пьяна и, похоже, приняла тебя за кого-то другого. Я знаю, что ты встречаешься с… с другой, и это было неправильно, и я чувствую себя ужасно из-за этого, и это было ошибкой.
Пока я говорила, Брэм наблюдал за мной с безразличным видом сотрудника департамента транспортной полиции, хотя мне показалось, что румянец на его щеках стал ярче. Возможно, это была игра света.
– Поэтому да, – закончила я. – Прости.
Брэм открыл рот, чтобы бросить лишь короткое:
– Окей.
Не самая длинная речь, но я восприняла ее как знак того, что мы наконец-то можем забыть тот унизительный случай. И что, если это пресловутое перемирие распространится и на Лакс? Возможно, если с Брэмом я буду невозмутимая, тогда у меня и с Лакс получится держаться спокойно и вежливо.
Никогда еще крохотное слово «окей» так не обнадеживало.
– Все остальные уже ждут в кабинете, – сообщил Брэм.
Я кивнула, как будто все это было нормально. Разговор, который у нас только что состоялся. Факт, что в этом доме имеется
– Кхм, куда идти?
Дом Брэма был огромен, и, оглядевшись, я поняла, что Уайлдинги – богачи. Прямо
Брэм махнул рукой в сторону винтовой парадной лестницы, которая вела из вестибюля. Поднимаясь по ней, я вспомнила последний вечер, который провела в доме своей подруги Эми на Лонг-Айленде. Это случилось больше года назад. Я решила пройти пешком пять кварталов до дома, и все это время меня не отпускало ощущение, что кто-то следит за мной. В ту тихую ночь, когда на улице не было ни машин, ни прохожих, я слышала лишь, как грохочет сердце, и чувствовала, что чей-то взгляд сверлит мне спину.
Теперь было то же самое, с той лишь разницей, что я точно знала, кто идет следом. Я ощущала на себе пристальный взгляд Брэма так, словно он гладил меня по затылку рукой.
Поднявшись на второй этаж, мы пошли на свет в конце коридора. Кабинет был освещен теплым светом ламп и настенных канделябров, и в нем витал слабый запах книг в кожаных переплетах, заполнявших шкафы вдоль стен. Полки украшали бесценные предметы искусства: греческая урна, покрытая бирюзой; угольный набросок абстрактной обнаженной фигуры; медная балерина, служившая подставкой для книг. Я заметила небольшую картину с изображением пышнотелой дамы и на секунду засомневалась, не оригинал ли это Пикассо, но затем сообразила, что