Читаем Клудж. Книги. Люди. Путешествия полностью

– В вашей новой повести «Возрождение» Тургенев произносит фразу: «Моя профессия – форма» (Form is my business). А ваш бизнес – в чем состоит?

Правильно идентифицировав меня как иностранного поклонника, карьера которого сегодня достигла своей наивысшей точки, он моментально превращается в шахматный компьютер, отражающий атаку е2 – е4:

– Форма – это часть моей профессии. Прочее – это стиль, это наблюдения за жизнью, это воображение. Что такое роман? Это отчасти воображение, отчасти наблюдения за жизнью, выраженные в форме, которая помогает говорить правду лучшим, максимально экономным способом, и изложенные стилем, который тебя самого максимально удовлетворяет; таков мой бизнес.

Голубые, будто подведенные тушью, глаза старого Пьеро светятся ровным блеском; большой рот с очень узкими губами отвешивает слова размеренными, заранее упакованными порциями.

– Я думал, вы с попугаем будете.

– Простите?

Ну как же – знаменитая фотография на «Истории мира». Без птицы он выглядит странно, будто без скальпа.

– С чего вы взяли? Нет у меня никакого попугая. Когда я писал «Флобера», мне приносили деревянных попугаев, пластмассовых попугаев, ситцевых попугаев, плюшевых попугаев, присылали открытки с попугаями, лупу даже подарили с ручкой в виде попугая, но, слава богу, никому не пришло в голову подарить мне живую птицу – только этого мне еще не хватало. Впрочем, моя английская издательница – у нее всегда жили два попугая – привезла своих питомцев на презентацию романа.

Фотография, однако ж, не оттуда – того попугая принес фотограф, который, вспоминает Барнс, почему-то захотел его снять именно таким образом и зачем-то долго усаживал ему птицу на плечо так, чтоб она тоже оказалась в профиль.

– Вы не боялись, что она вас по носу тюкнет? Все-таки не волнистый какой-нибудь, крупный попугаище. Это какаду или ара?

– Это чучело.

– Вот как… Знаете, самая часто, наверное, цитируемая ваша фраза: «Писатель говорит правду через ложь, тогда как все остальные лгут…»

– «…оперируя фактами», – подхватывает он. – Да, да, этим мы и занимаемся – произносим прекрасную ложь, которая содержит больше правды, чем у кого бы то ни было. Наша работа – ну, часть нашей работы – описывать жизнь, какая она есть на самом деле, людей, какие они на самом деле, – что они на самом деле делают, думают, знают. И мне кажется, писательская ложь красивее, чем иные, которые с ней соперничают: религиозная, политическая, журналистская. Есть несколько причин, в силу которых я стал писателем, – мне свойственны любовь к словам, страх смерти, честолюбие, неприязнь к офисным часам, но главная состоит в том, что, по моему убеждению, искусство умеет говорить о жизни правду.

– А правда, что… Смотрите-ка, – вытаскиваю затрепанную «Историю мира в 10 1/2 главах» по-русски, – видите, что тут сказано…

– Давненько не видал я русских букв! Дьжюююлиан Быарыныс…

– Тут сказано, что вы лауреат Букеровской премии.

По страдальческому выражению его лица ясно, что так и не полученный за двадцать лет творческой деятельности Букер для него – больная мозоль[2].

– Я ничего об этом не знал, меня никто не спрашивал.

Я понимаю, что, процитировав обманывающий читателя рекламный текст, совершил явную faux pas[3], но уже не могу остановиться.

– А смотрите, что тут еще написано: «Барнс может быть изысканным и жестким, утонченным и циничным, агрессивным и озорным».

Злосчастная книжка действует на него как красная тряпка на быка.

– Мы говорим обо мне как писателе или человеке? Кто вообще автор этого текста? Я не хочу себя описывать, понятия не имею, какой я.

– А вот смотрите, тут сказано, что вы самый яркий из всех британских прозаиков, а тут, что вы – квинтэссенция английскости: ирония, сдержанность, снобизм. Вы в самом деле идеальный англичанин?

– Нет, положим, не спорю, я англичанин, и во мне есть известные английские черты – больше как у писателя, чем у человека. Но я не понимаю, к чему вы клоните? Не знаю, собаки нет у меня. Сад есть. Дом.

– Скажите, а у вас есть садовые гномы?

– ГНОМЫ???!!! Полагаю, это самый оскорбительный вопрос, который мне когда-либо задавали. Уверяю вас, у меня нет, никогда не было и быть не могло садовых гномов. Ха-ха-ха-ха. Гномы?! Феноменально!

– Может, вы, как ваш сэр Джек Питмен из «Англии, Англии», член Ассоциации пеших странников?

– Нет, Лев, я НЕ являюсь пешим странником, как сэр Джек Питмен, то есть я в самом деле люблю загородные прогулки и довольно часто выезжаю на природу, но я не член Ассоциации пеших странников, ровно как и любой другой организации подобного рода. Чтобы покончить с этой темой, открою вам, что и по части сексуальных привычек с сэром Джеком Питменом у нас мало общего.

Перейти на страницу:

Все книги серии Лидеры мнений

Великая легкость. Очерки культурного движения
Великая легкость. Очерки культурного движения

Книга статей, очерков и эссе Валерии Пустовой – литературного критика нового поколения, лауреата премии «Дебют» и «Новой Пушкинской премии», премий литературных журналов «Октябрь» и «Новый мир», а также Горьковской литературной премии, – яркое доказательство того, что современный критик – больше чем критик. Критика сегодня – универсальный ключ, открывающий доступ к актуальному смыслу событий литературы и других искусств, общественной жизни и обыденности.Герои книги – авторитетные писатели старшего поколения и ведущие молодые авторы, блогеры и публицисты, реалисты и фантасты (такие как Юрий Арабов, Алексей Варламов, Алиса Ганиева, Дмитрий Глуховский, Линор Горалик, Александр Григоренко, Евгений Гришковец, Владимир Данихнов, Андрей Иванов, Максим Кантор, Марта Кетро, Сергей Кузнецов, Алексей Макушинский, Владимир Мартынов, Денис Осокин, Мариам Петросян, Антон Понизовский, Захар Прилепин, Анд рей Рубанов, Роман Сенчин, Александр Снегирёв, Людмила Улицкая, Сергей Шаргунов, Ая эН, Леонид Юзефович и др.), новые театральные лидеры (Константин Богомолов, Эдуард Бояков, Дмитрий Волкострелов, Саша Денисова, Юрий Квятковский, Максим Курочкин) и другие персонажи сцены, экрана, книги, Интернета и жизни.О культуре в свете жизни и о жизни в свете культуры – вот принцип новой критики, благодаря которому в книге достигается точность оценок, широта контекста и глубина осмысления.

Валерия Ефимовна Пустовая

Публицистика

Похожие книги