Идёт Лютер по бесконечным мрачным коридорам, тихо кругом, только слышно, как перья за дверьми скрипят, да бумага шелестит. Час ходит, два, совсем заблудился, в какую дверь ни заглянет, только попытается спросить, тут же в ответ получает торопливо-деловитое: «Ничего не решаю. Всё наверх». Пробежит по коридору редкий чиновник, Лютер пытается его остановить, а он мягко-настойчиво выворачивается, бормоча стандартное заклинание: «Ничего не решаю, всё наверх», и исчезает за какой-нибудь дверью. Смотрит Лютер, и словно бы и не было никого несколько секунд назад, только лёгкий запах серы в воздухе витает. В совершеннейшем отчаянии Лютер заглядывает в очередной кабинет, видит: за столом, уткнувшись в бумагу, сидит человек, пишет что-то. Оба готовятся вступить в отрепетированный уже до мельчайшей запятой диалог, как вдруг происходит сбой в программе (Здесь мы наблюдаем анахронизм: в Средневековье в программах никогда не было сбоя –
Наконец, Лютер спросил, почему Бюрократий решил сменить профессию и из разбойника сделаться чиновником. На что Бюрократий отвечает, что меж профессиями разбойника и чиновника разница не столь уж велика, зато вторым быть безопаснее.
– Представь, – с жаром объяснял он, – другие горбатятся, чтобы заработать свои жалкие монеты, а эти двое вмиг присваивают себе часть богатства этих несчастных: разбойнику люди отдают деньги на большой дороге, чтобы он позволил им пройти, проехать, жить дальше, а чиновнику они дают деньги в тиши кабинета, чтобы он позволил им открыть лавку, купить землю или выехать заграницу. Только разбойнику приходится отнимать чужое силой, да ещё и жизнью при этом рисковать, а чиновнику люди сами несут своё добро, лишь бы тот разрешение дал какое следует – мы ведь тут круглыми днями только тем и занимаемся, что разрешения выдаём. В общем, поразмыслил я, поднакопил монет и устроился чиновником.
Долго ли они так общались, но наступило священное время Второго Обеда…
Собираясь уже спешно покинуть кабинет, Лютер вдруг вспомнил, зачем пришёл в Бюрократический квартал. И спрашивает он своего старого приятеля, может ли тот помочь выправить необходимую справку, на что Бюрократий Лютеру так мягко, по-дружески говорит:
– Пойми, я ничего не решаю, тебе бы наверх надобно.
Лютер и собор
Однажды, на рассвете в келью Лютера вошёл учтивый нунций и пригласил его «в Лейпциг на суд… в смысле, на религиозный диспут». Папский посланник сказал, что тамошнее благородное собрание священнослужителей охотно послушало бы доклад Лютера о его необычных взглядах на религию.
Лютер принял приглашение и стал деятельно готовиться к предстоящему мероприятию: он записал тезисы, придумал возражения на вероятные контраргументы, взял плащ, служивший ему также и одеялом на ночлегах, и отправился в Лейпциг.
По дороге ему встретился курфюрст Саксонский, давнишний его приятель. Узнав, куда Лютер путь держит, курфюрст сказал:
– Не ходи ты на этот диспут, не надо. Что ты, соборов не видел, что ли? Да и вообще… Вон, Гус сходил уже как-то на собор.
Будучи студентом, Лютер что-то слышал про Яна Гуса – в учебнике нелестно, кажется, о нём отзывались. Что-то, типа, в Чехии был профессор один, подававший надежды, да только не удержался в благочестии, оторвался от коллектива, связался с дурной компанией и покатился по наклонной в бездну грехов и пороков. И скатился, в конце концов, в огонь Геенны, сгорел заживо.
Лютер поразмыслил и не пошёл на собор.
Впоследствии оказалось, что правильно сделал, что не пошёл. Оппоненты приготовили ему мириады каверзных вопросов, намного больше, чем он имел ответов. А на заднем дворе дров побольше собрали.
Лютер и Георгиев узел
В одно особо жаркое лето – когда папский режим слишком свирепствовал – Лютер удалился в замок Вартбург, к своему приятелю и благодетелю, курфюрсту Саксонскому. Там он много работал, а в свободное от вдохновения время совершал дальние прогулки по окрестностям.
И вот однажды, когда, казалось бы, всё на расстоянии дневного перехода от замка было уже изучено, набрёл Лютер на незнакомую тропинку, приведшую его в неизвестную местность. Прямо посреди местности раскинулся небольшой город. Город назывался Гордиенштадт и имел всё, что полагалось добропорядочному немецкому средневековому городу: ратушу, собор, памятник местной выдающейся личности, столовую, пункт приёма стеклотары, краеведческий музей.