— В другой раз. От напитков не откажусь, но отдыхать не стану. Пусть Каролина гуляет, не нужно за ней посылать, пообщаюсь, когда вернется. Пока есть дела. Выдели мне зал для переговоров, Четери, и распорядись, чтобы сообщили послу Хань Ши: я хочу поговорить с ним.
— Сделаю, — весело и торжественно пообещал Чет. Но Ангелина Рудлог даже бровью не повела, а взгляд стал ледяным:
— Благодарю. Ну что же, оставлю вас, — величественно проговорила она и удалилась, как всегда с прямой спиной. Нории смотрел ей вслед с легкой улыбкой, а Четери качал головой и тоже улыбался.
— В ней столько силы, что не по себе становится, — сказал он с теплотой. — Хорошо, что гора выпустила тебя, Нории. Боюсь, это случилось только из-за того, что на Туре не было мужчин, способных совладать с Ангелиной Рудлог.
Нории усмехнулся и тут же посерьезнел:
— Мне приятно слышать восхваления моей жене, Четери-эн, но я прилетел за советом. Помоги мне. Ты старший из нас, ты любимец трех богов, ты знаешь военную науку лучше кого бы то ни было…
Легкомысленная и мечтательная улыбка на лице Четери ушла — перед Нории снова стоял Мастер клинков.
— Говори уже, друг, — серьезно сказал он, присаживаясь на скамью под цветущим персиковым деревом. — Похвалить ты меня всегда успеешь.
Он слушал Владыку владык, чуть хмуря брови — в руке его возник клинок, и Мастер под рассказ лениво и задумчиво чертил острием по узорчатой плитке двора.
— Я понимаю твою печаль. Знал бы ты, как тянет меня бросить все это, — он провел рукой вокруг себя, — и уйти в бои.
— И отчего не уходишь? — поинтересовался Нории. Он подошел к фонтану, и сейчас сидел на его бортике. — Из-за Светланы?
Чет покачал головой.
— Нет. Не дело воину оправдываться слезами жены. Я жду знака. Я знаю, что моя война еще впереди. Песни битв уже звучат в моих ушах днем и ночью; я слышу, как Красный воин закаляет свои доспехи и точит оружие, слышу, как наполняется яростью Инлий Белый и темнеет штормом Мать-вода. Но мне уходить пока не время. Что касается молодого Дармоншира, Нории, — ты знаешь, что у каждого свой бой. Тот, что должен выдержать он сам — или умереть. Он еще юнец, выдержит, станет мужчиной.
— Знаю, — согласился Нории, склонив голову набок и легко проведя ладонью по водной глади фонтана. — Я не могу драться вместо него, я даже не могу драться рядом с ним. Но хороши же мы будем, если отвернемся от молодого ветра, Чет. Единственного ветра Туры. Нас с тобой наставляли и помогали, в первый бой с тобой плечом к плечу шли другие ученики, а у него нет никого. И даже духов он вызвать на помощь не может. Не умеет еще и нет у него на это сил.
Четери недовольно покосился на друга, подбросил клинок в воздух — тот подлетел с гулом, — и поймал его за рукоять. Сверху на его плечи посыпались срубленные листья и цветы.
Нории молчал и ждал.
— Там же рядом море, — сказал Мастер с намеком.
— Да, но в Дармоншире ни капли стихии нашей Матери, Чет, — напомнил Владыка владык.
— Зато в тебе ее довольно, — буркнул Четери сварливо. — Загляни в сокровищницу Тафии, Нори-эн. Ты не помнишь, верно, а нам мастер Фери рассказывал, как в давние-давние времена Владыка Нейрии заключил договор с водяными духами и заклял амулет, который заложил в стену Тафии. Сто лет после этого сотня тер-сели несла стражу вокруг Города-на-реке, а Нейрии платил им кровью и обязал людей брать к себе в дома новорожденных духов. Амулет в виде собачьей головы. Найди его и попробуй снова заключить договор с тер-сели. Если готов платить и если уж тебе так хочется похлопотать над мальчишкой.
— Так надо, — без обиды пророкотал Нории. — Чувствую, что надо.
— Раз надо, так делай, — уже спокойно ответил Мастер. — Только не забудь рассказать молодому Дармонширу об ограничениях. Чтобы он на радостях не расслабился. Помогать тоже надо с умом, чтобы твоя помощь не стала поленом в его погребальный костер, — он задумчиво потеребил кончик красной косы. — Я вот тоже занимаюсь помощью одному юнцу. Звезды, что ли, так над нами встали, Нори-эн?
Вей Ши
За последние пару недель внук императора Йеллоувиня убедился, что родись он крестьянином, жизнь его была бы куда легче и приятнее.
Послушники и монахи обители Триединого который день по утрам копали грядки и сажали картошку, капусту, тыкву… и много чего еще сажали, поднимаясь до восхода солнца — ибо работать на дневной жаре было невозможно. Вей Ши вставал еще раньше, потому что стоило пропустить хоть день тренировок, и тело становилось деревянным, непослушным. Он занимался с шестом, потом съедал огромную тарелку просяной каши с кунжутным маслом и медом — и если ночью не уходил на охоту, ему, оголодавшему, трудно было дотерпеть до наступления завтрака. А потом шел копать.
Настоятель обители был доволен и вслух строил планы попросить у Владыки Четерии еще пахотных земель и сажать пшеницу, чтобы монахи могли печь хлеб для страждущих. И Вей Ши, угрюмо работая лопатой, думал о том, что он пусто тратит свою жизнь и что Мастер, видимо, решил посмеяться над ним.