– Милая моя, родная… – запоздалая нежность разрывала сердце. Нестерпимо жаль было каждой потерянной минуты, когда они были рядом, и в то же время бесконечно далеки.
Вот только повернуть время назад было нельзя, и ничего уже нельзя было исправить. Всё лучшее, что случилось в его жизни, уместилось в эти несколько счастливейших дней, когда они рука об руку шли через залитые солнцем поля.
***
Мари всю ночь просидела у стен тюрьмы. Она доревела до того, что когда утром Лина вывели к воротам, он не сразу её узнал.
– Лин! – она кинулась к решётке. – Лин!
Он сделал несколько шагов вперёд. Народ уже собирался на площади перед дворцом. В середине её стоял огромный помост с виселицей. Она невольно притягивала взоры. Лин усилием воли перевёл взгляд на заплаканное лицо Мари.
– Лин, ещё есть надежда, – она всхлипнула. – Они исполнят твоё последнее желание. Скажи, что ты хочешь им сыграть. И сыграй так, как не играл никогда в жизни. Пожалуйста! Я верю, что это растопит их сердца!
Лин улыбнулся и покачал головой:
– Мой инструмент разбит. Да и моё последнее желание совсем другое.
– Какое же?
– Поцеловать тебя!
Мари прижала ладони к вспыхнувшим щекам.
– Так поцелуй же! – ответила она и потянулась к нему. Но не успел он склониться к решётке, как его грубо оттащили, ворота открылись, солдаты приказали всем расступиться, и, окружённый стражей, Лин отправился умирать. В последний момент он успел взглянуть ей в глаза и попытался улыбнуться, но получилось криво. Он отвернулся, чтобы скрыть исказившееся лицо, и дальше шёл гордо и прямо. Шаг, ещё шаг, их осталось совсем немного. У него оставалось только право на последнее желание – попросить короля позаботиться о Мари.
Мари бежала за солдатами, бешено расталкивая смыкающуюся толпу. Наткнувшись на оцепление вокруг виселицы, она бросилась кругом и увидела, что король с королевой уже вышли на балкон замка. Лин тем временем уже поднялся на помост. Ждали только сигнала от короля. Король поднял руку.
– Музыкант, мы исполним твоё последнее желание. Говори!
Лин смотрел вокруг, и среди сотен лиц уставившихся на него, отчаянно искал в толпе Мари. Внезапно он услышал её крик. Она прорвалась к самому балкону и теперь стояла перед королём и королевой.
– Безумцы! Идиоты! – кричала она. – Вы ненавидите музыку, как будто это она отняла у вас дочь. Но разве музыка виновата в том, что не все люди, которые её исполняют – святы? Вы убиваете самого лучшего, самого талантливого музыканта, вы можете убить всех, но разве это вернёт вашу дочь? У вас нет души! Я ненавижу вас, ненавижу, ненавижу!
Мари кричала так, что затихла вся площадь.
– Ненавижу! – последний раз крикнула она, в отчаянии упала на колени и впилась ногтями в ладони. Король с отвращением наблюдал за этой сценой. Стража попыталась её оттащить, но она вырывалась как бешеная кошка.
– Повесить обоих, – равнодушно сказал король.
– Девчонку-то за что? – возмутилась кормилица Флоренс, и тихо добавила, – Анжелика сейчас была бы такая же…
Она схватила Мари, прижала к себе, обняла за плечи:
– Не плачь девочка, смирись. Король прав, музыканты люди ненадежные. Не плачь! Я возьму тебя к себе, будешь жить во дворце и мне помогать.
Мари вывернулась из её рук и с яростью посмотрела на женщину:
– Музыканты ненадежные? Да вы куда хуже их!
Король, уставший от этого зрелища, равнодушно махнул рукой и повернулся, чтобы уйти. Лину накинули на шею петлю. И вдруг гул толпы вновь перекрыл крик, на этот раз кормилицы Флоренс:
– Анжелика! Королева, это Анжелика, посмотрите, что у неё на шее!
Флоренс подтащила вырывающуюся Мари к королеве. Стоявшие на балконе столпились вокруг них и одновременно восхищенно ахнули: на груди девушки, выбившись из под ворота грубой мужицкой рубашки, сиял медальон в виде сердца с символом королевской фамилии. Тот самый, подаренный ею Лину, и им возвращённый.
– И родинка у неё такая же была, вот здесь, – радостно крикнула Флоренс.
Казалось, вокруг воцарилась мёртвая тишина. Крики с площади доносились как будто издалека. Мари, ничего не понимая, переводила взгляд с королевы на короля, на Флоренс, на медальон. Королева протянула руку, осторожно коснулась родинки и медальона, тихо прошептала:
– Анжелика… – прижала девушку к груди и зарыдала:
– Доченька, моя доченька!
Несколько секунд все молчали, а потом заговорили разом:
– Действительно!
– Не может быть!
– Принцесса Сангэра! Принцесса Сангэра вернулась!..
У Мари закружилась голова. Откуда-то из глубин памяти поднялись и проплыли перед глазами её детские грёзы о сияющих залах и матери в пышном платье. Она отстранилась от королевы, подняла глаза на неё.
– Я ваша дочь? – изумлённо спросила она.
Король медленно опустился на кресло. Королева, не переставая рыдать, вновь обняла её ещё крепче, и Мари-Анжелика заплакала сама – от усталости, пережитого отчаяния и внезапной, ещё не осознанной радости.
На площади воцарилась тишина, новость шёпотом передавали друг другу:
– Королевская дочь! Королевская дочь нашлась!