… В гостиницу мы вернулись с рассветом. Набрал номер редакции. Ответил дежурный. Я попросил передать главному редактору, что репортажа с Байконура не будет. Предчувствовал: разрешение на публикацию не дадут. И не ошибся.
Владимир Титов вспоминает о случившемся довольно спокойно и рассудительно. Не драматизирует, не сгущает краски. Для экипажа это было испытанием, в чем-то быть может, рабочим. Во мне же не умолкают события той страшной ночи. Жизнь человеческая висела на волоске. Казалось бы, благодари судьбу и бросай эту рискованную работу. АН нет!
"И второй дубль не получился", — сказал Володя мне много позже, не то что сожалея — страдая. Для него начался трудный период. Он пережил то, чего не было ни там, в корабле, который угрожающе мчался на станцию и не смог состыковаться с ней; ни там, на вершине ракеты, которая горела; ни в спускаемом аппарате, резко отстрелянном и подхваченном парашютом… Появился страх за свое будущее в космонавтике. Иногда ему казалось, что он коротает время в полном и абсолютном одиночестве, никому не нужный, ни для кого не интересный.
Стали поговаривать о "синдроме Титова", жалеть "неудачника", намекать на "психологические барьеры". В экипаж его не включали. "Почему? Что в сущности произошло?" Он искал ответа на эти вопросы, не находил их, и работал, работал, работал. Доказывал свое право на новый полет.
Уставал чертовски. И не было конца этой напряженной усталости. Ответственный этап подготовки совпал с экзаменами в академии. Успевал и там, и там. Когда день переставал быть днем, переступал порог дома. Дом — единственное место, где нас до конца принимают такими, какими мы есть, перед ним мы в ответе за каждый всплеск души. Он очень любит свой дом и детей, любит возиться с ними и по хозяйству, все умеет и делает своими руками. И жена его, Саша, хозяйственная, заботливая, добрая… Как помогла она ему в момент пугающего кризиса, бессилия и обиды за потерянное время…
Там, на орбите, Титову хотелось остановить его. Здесь на Земле, он его торопил. Торопить время можно, это приближает к поставленной цели. И он добился своего. В декабре 1988-го ушел в третий полет. На этот раз с Мусой Манаровым. 366 суток на орбите. Год в невесомости! Что за этим — словами не передать. Это надо испытать, выдержать, одолеть…
Он выдержал и это испытание, сознавая, что столь длительная экспедиция на станцию "Мир" своего рода первый шаг к полету на Марс. Впрочем, это дело будущего, не столь уж близкого. Из отряда Володя не ушел. Более того, он готовился к полету на американском "Шаттле". И слетал.
А тогда, 27 сентября 1983-го, газеты вышли с коротким сообщением ТАСС. О всем случившемся и пережитом в нем ничего не говорилось. Первыми о взрыве на старте рассказали западные журналисты, спустя месяц или два. Мы умолчали. Не было "высочайшего" разрешения.
XVII. Особое задание
Соблюдая меры предосторожности, "Памиры" открыли люк в полутьму безжизненной станции. Первым шагнул через порог командир. В ПХО — мрак, иллюминаторы полуприкрыты шторками, только луч фонарика выхватывает пылинки, неподвижно висящие в воздухе. Эта давящая тишина и неподвижность воздуха были верным признаком неполадок на станции….
Эта драма началась зимой 1985 года, а кульминации достигла в начале лета. Орбитальная станция "Салют-7" находилась в автоматическом режиме. Последний экипаж покинул ее в октябре 1984-го, оставив "семерку" в рабочем состоянии. Связь со станцией поддерживалась регулярно, она послушно отзывалась, реагировала на все команды Центра управления полетом, где получали необходимую информацию по каналам телеметрии. Словом, работа шла, не столь интенсивно, как раньше, когда на борту был экипаж, но ритмично и достаточно продуктивно.
Потом начались сбои. Поначалу они казались случайными, грешили на операторов, на помехи, на ошибки, заложенные в программу ЭВМ. Попытки исправить положение успеха не имели. И уже совсем неожиданным было то, что в рабочем журнале дежурной смены ЦУПа записано короткой фразой: "Связи с бортом нет, прекратилось поступление телеметрических данных, на запросы "Зари" станция не отвечает".