— Нет, я с этим не согласен, — возразил деловито Горышин. — Змея — это умное существо, скажу вам. Я, конечно, исключаю всяких гадюк и медянок, но есть змеи, заслуживающие уважения. Недаром в Индии, да и у нас в Средней Азии, дехкане и почтенные аксакалы некоторых змей священными считают. Вы думаете, я шучу? Самым серьезным образом. Родился и вырос я в Гиссарской долине и тамошнюю жизнь знаю. Например, такая змея, как кобра, во многих местах почитается.
— Это за какие такие заслуги? — недоверчиво покосился на него Иванов.
— А за повадки свои.
— Какие же у змеи повадки? — пожал Иванов плечами. — Коварство да злость.
— Нет, не скажите. Кобра среди змей — что лев среди зверей, но гораздо его благороднее. Она никогда не нападает на свою жертву исподтишка, как гадюка или гремучая змея. Она на бой выходит, словно рыцарь. Раздувает свой капюшон и начинает подниматься. И прямо в глаза вам глядит, если хочет броситься. Мне в детстве мать рассказывала. Была в нашем кишлаке во времена басмаческих банд одинокая старуха. Ее сыновья ушли к красным. Старая эта таджичка умела заклинать змей, и в ее юрте постоянно кобра жила. И вот однажды прискакала банда местного бая. Старую женщину за волосы вытащили из юрты, паранджу сорвали, ноги баю целовать велели. Она была гордой, от сыновей не отреклась и баю в лицо плюнула. Тот маузер выхватил и — наповал. Ускакали басмачи в центр кишлака. В самом богатом доме устроили для бая вечером роскошный плов. Перепились все основательно. Потом раздели и уложили бая на самую лучшую кошму, загасили свет. Ночью бай проснулся от какой-то непонятной тревоги. Почувствовал, будто кто-то тонко свистит рядом и струйка холодная по лицу. Открыл глаза, а над ним голова кобры. «Змея!» — завопил он, но в ту же минуту кобра прыгнула...
— А ты не врешь? — недоверчиво спросил внимательно слушавший весь этот рассказ Семушкин.
— Провалиться на месте! — воскликнул Горышин и совсем по-восточному поднес к груди скрещенные ладони. — Но вы послушайте, что произошло дальше. Пока пьяные басмачи проснулись, зажгли свет и стали выяснять, что и почему, кобру как ветром сдуло. Они даже сначала не поверили, решили, что у бая мираж от выпитого вина, да только видят, что тот уже хрипит и корчится. «Это меня змея той проклятой старухи покарала, — говорит он басмачам. — Сожгите завтра ее змеиное гнездо...» Басмачи решили сделать, как он велел. Прискакали к пустой юрте и стали ее поджигать со всех сторон. Двое подожгли и, отойдя в сторону, любовались, как она огнем занимается, а третий едва огонь успел высечь, почувствовал, что затылок от холода сводит. Обернулся, а кобра уже для прыжка раскачивается. Он на весь кишлак заорал от страха, да было поздно. И опять, пока двое до него добежали, кобры и след простыл. Юрта, конечно, сгорела, басмачи ускакали, наших почуяв. Но старики и до сих пор рассказывают, что долго мимо того места ходить было страшно. Кобра даже пепелище охраняла...
Горышин замолчал и с удовлетворением отметил, что еще никто из летчиков не поднес к губам стакан с чаем.
— Товарищи, нектар остынет, — всполошился он и, звякая ложкой, стал размешивать сахар.
— Так кто же виноват, что уже остыл? — добродушно усмехнулся Иванов. — Не сам ли? Загипнотизировал своим рассказом, что твоя кобра.
Семушкин, первым выпив чай, закрыл поддувало печурки, зевнул...
— Интересно знать: эти самые кобры спят аль нет?
— Разумеется, спят! — убежденно воскликнул Лева,
— Тогда и нам пора на боковую. А то снова в кабины могут усадить...
Они разделись и загасили свет. Взбивая подушку, Иванов пробурчал:
— Ты бы, комсорг, почаще такие байки комсомольцам рассказывал. Успех бы имел.
Горелов подумал, что Иванов попал в самую точку. Дважды Алеша побывал на беседах Горышина с комсомольцами и дважды уносил тягостное чувство. Были эти беседы нудными, вялыми, а теперь этот же самый человек раскрылся перед ним совсем с другой стороны.
— Поспим, что ли! — сказал Иванов.
Слова его прозвучали как приказание, и воцарилась тишина. Алексей закрыл глаза и попытался уснуть. Его товарищи по дежурству быстро смолкли, и комната наполнилась ровным дыханием. А ему не спалось. Он вспоминал Верхневолжск, домик на Огородной с голубыми наличниками, мать. Тревожась, подумал: «Почему от нее так давно нет писем? Может, приболела?» Потом мысли его вернулись к Соболевке, аэродрому и к тем, кто лежал сейчас рядом на соседних койках. Как-то быстро промелькнули эти месяцы, и он, сам в то не веря, стал уже немножко другим. В нем появилось больше сдержанности, уверенности в своих силах. «Все-таки это здорово — водить в небе такую сложную машину! — признался он себе. — И ребята здесь все такие хорошие — и летчики и техники. Никто ни разу не обидел. Если пошутят, то незлобно. Если увидят, что споткнулся, — помогут встать».