– Ну… не качели, конечно. По-другому их там называют. Воздушные компенсаторы, что ли. Это когда на синюка находит, он начинает землю руками скрести, его, голубчика, на мягких лямках вздергивают. Подрыгает он ногами и успокоится. Через полчаса отпускают – гуляй. Дело, в общем, для тамошней медицины обычное. А вот в светлые ночи, особенно в полнолуние, медикам тяжело. Бывает, барабаны плохо помогают. Тут уж приходится синюков опасаться. Тогда их стараются всех… на эти… воздушные компенсаторы. А то и вниз головой… Понимаешь, Мартин… наша предприимчивая цивилизация вырвалась в просторы Солнечной Системы, плохо себе представляя, во что это нам обойдется…»
Собственно, уже обошлось.
Проблема, к сожалению, обозначена.
«Йонге, Кизимов, Нортон, Лорэ… Кто они, эти четверо? Товарищи по несчастью? Изуродованные космосом люди? Нелюди? Безопасные для нашей планеты или потенциально опасные? От решения этих вопросов, быть может, зависит судьба человечества. Я произнес громкую фразу, но до сих пор, пока не будет строго доказана ее излишняя высокопарность, она остается в силе. На четырех примерах ясно: мы имеем дело с непонятной для нас реконструкцией природных свойств человека…»
Некий космический «демон», вселившийся в бывших космонавтов, начинает показывать зубы и ответ на вопросы надо получить быстро.
А ведь у каждого свое.
«Каким образом удавалось ему ненормально долго бывать под водой, Нортон не понимал. Удавалось, и все тут. Правда, потребность в дыхании на глубине ощущалась, но эта потребность скорее всего была рефлекторной – без вреда для себя он довольно легко себя подавлял. Странная способность обходиться подолгу без воздуха была одной из тех немногих его „ненормальностей“, против которых он ничего не имел и которые даже был склонен использовать. Бывало (вот как сегодня), истерзанный „калейдоскопной игрой“ зрения, слуха и обоняния, измученный полусном, он спрыгивал в воду, опускался на дно и лежал, наслаждаясь подводным покоем. Удушье он начинал ощущать минут через сорок. Если двигался – через двадцать-пятнадцать. Когда он впервые заметил эту свою „ненормальность“, подумал, помнится, с мимолетным не то интересом, не то омерзением: и утопиться-то по-человечески, видно, теперь не сумеешь…»
Но это не все.
Превращения продолжаются.
«Нортон увидел свое отражение в зеркале, обмер. Он весь блестел. Как металлическая болванка. Он и „предок“ – оба блестели. Но блеск потомка был ярче. Все тело с головы до пят как бы переливалось слоями тягучего блеска, мерцало зеркальными пятнами. Слой зеркальной субстанции был не везде одинаково плотен, и сквозь это мерцание Нортон мог разглядеть свой загар, хорошо различал пестрый орнамент на плавках. Он медленно, трудно приблизил к лицу непослушные руки и увидел, что блеск неохотно, как вязкая ртуть, стекает с поверхности рук и тянется шлейфом. Возникло сумасшедшее желание не мешкая стряхнуть с себя блистающую пакость. Смутно чувствовал: превозмочь странную скованность мышц удастся лишь с помощью каких-то не менее странных и еще незнакомых ему усилий. Скорее интуитивно, чем сознательно, он плавным (поневоле) жестом поднял руки над головой, мучительно потянулся, и ему показалось, будто мягкая катапульта толкнула его в потолок.
Он встретил потолок ладонями, спружинил, и его перевернуло вниз головой.
Увидев под собой макушку шлема с черным плюмажем, он только теперь испытал потрясение, осознав, наконец, что происходит. Он парил, как прежде ему доводилось парить в невесомости. Потрясение, видимо, смяло, разладило этот немыслимый, противоречащий земной природе импульс подъемной силы сверхъестественного полета, и Нортон, успев извернуться в воздухе кошкой, рухнул на четвереньки. Нога задела за доспехи, что-то грохнуло за спиной, и секунду спустя нечаянный летчик заработал удар по затылку рукоятью меча. Нортон поздравил себя с посвящением в рыцари, мельком подумал: «Бурный финиш, однако!» Привстал на руках, отшатнулся: рядом медленно колыхалось перекошенное полотнище слабого блеска, словно язык серебристого пламени, – должно быть, остатки блестящего слоя, соскользнувшего с тела при взлете…»